Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 27

Я иду к дворцу вместе с дачниками. У пристани стоит белый колёсный пароход. От него пахнет мокрым канатом и каменным углём, по трапу стучат каблуки. В парке пахнет сырой землёй, цветами и вафлями от лотка у входа. Музыканты под навесом играют вальс, скрипач всякий раз запаздывает на полтакта и всякий раз догоняет остальных к концу фразы.

Пильницкая камелия ещё стоит под зимней защитой. Вокруг дерева громоздится высокий футляр из крашеных деревянных рам и стёкол. Стёкла запотели, за ними темнеют ветви и горят красные цветы. Седая смотрительница повторяет группе посетителей, что придворный садовник посадил камелию на этом месте в тысяча восемьсот первом году.

— Почти двести лет, — говорит мужчина с фотоаппаратом. — И каждую зиму такое укрытие строят заново?

— Каждую зиму, — отвечает смотрительница. — И весной разбираем. Человек устаёт, а она нет.

Мужчина наводит «Практику». Его жена поправляет волосы и встаёт так, чтобы попасть в кадр вместе с камелией. Я задерживаюсь поблизости, дожидаюсь, пока смотрительница повторит дату для новой группы, покупаю кулёк тонких вафель и иду дальше по парку.

К дамбе я сразу не иду. Сначала выхожу к реке у дворца, прохожу немного вверх по течению, возвращаюсь к оранжерее и только оттуда забираю ниже по течению. Один раз останавливаюсь у карты парка, дважды перекладываю газету из руки в руку. Если кто-то смотрит за мной от конечной, ему приходится либо показаться, либо потерять меня за живыми изгородями. Никто не показывается, пожалуй, ко мне еще никого не успели приставить, ведь я сразу из представительства махнул на трамвае.

Участок Ц существует для меня в трёх видах. В блокноте Соболева это буква и время: «16.IV. Ц. До 5.30». В архивном деле — чёрная тушь на серой бумаге, там дамба, старый водоспуск, межевой столб, кружок на месте задержания. Пунктир показывает последние семьдесят метров пути безымянного связного группы Хофмана от лестницы к водоспуску. Рядом стояло карандашом: «Вероятный, по следам». Откуда он вышел к лестнице, как добирался и не пришёл ли совсем с другой стороны, схема не говорила.

Теперь передо мной земля, на которой всё подобное случилось.

Дамба лежит вдоль реки длинным травяным валом. По гребню идёт грунтовая дорога. С речной стороны откос спускается к воде почти голым; с луговой его съедают ивняк, промоины и кусты вдоль осушительной канавы. В низинах ещё стоит вода. Над ней кричат чибисы, показывая белую исподнюю сторону крыла.

На дамбе есть люди. У лодочных мостков сидят рыбак и мальчик. По гребню медленно едет женщина на велосипеде, к багажнику привязан свёрнутый плед. Дальше, у самой реки, гуляет пара с собакой. Субботний день не делает это место многолюдным, но пустым оно не бывает ни минуты.

Первый проход я делаю поверху. Ем вафли, изредка поглядываю на реку, один раз уступаю дорогу велосипедистке. Старый водоспуск узнаю по каменной горловине и ржавой решётке. Бузина на кладке только начинает выпускать лист. В двух шагах от неё стоит межевой столбик с обитой краской. В деле они были вычерчены почти вместе. В жизни между ними легко помещается человек.

С речной стороны подход к водоспуску открыт на многие сотни метров. Светлая грунтовка идёт по гребню без единого дерева. Человек, который вышел бы на неё на рассвете, оставался бы виден до самого камня. Снизу, с луговой стороны, всё иначе. Ивняк закрывает нижнюю часть откоса. Прошлогодний стог осел и почернел, но всё ещё закрывает часть дамбы. Канава уходит к дальним кустам и даёт отход, не показываясь на гребне.

Там есть несколько мест, откуда можно смотреть на горловину и не торчать на фоне неба. Наиболее удобным кажется пологий бугор в ивняке: обзор через развилку ветвей, сзади канава, слева стог. Я не знаю, выбрали ли его те, кого жду здесь завтра. Но если бы место пришлось выбирать мне, то я начал бы с него.

У съезда я останавливаюсь затянуть шнурок. Пока сижу на корточках, вижу на обочине две колеи. Одна старая, размытая дождём, в другой колее края земли ещё блестят, а протектор проходит поверх подсохшей корки. Машина заезжала сюда по меньшей мере дважды, до ночного дождя и после него. Та же самая или две разные — по колее не определишь. Но частота поездок говорит мне, что это то самое наблюдение.

Велосипедистка возвращается. Я встаю, пропускаю её и иду дальше.

Второй проход идёт низом. По тропе вдоль промоины я спускаюсь к лугу, потом поворачиваю к канаве. Грязь под каблуками плотная, жирная. Один раз нога скользит, я взмахиваю левой рукой и тут же приседаю от боли, раздирающей плечо. Сижу на корточках, пока в глазах не перестают бегать мелкие серые точки, потом продолжаю путь.

На бугор я не лезу напрямую. Обхожу его по дуге, прохожу по канаве дальше, выбираюсь к ивняку со стороны стога. Там, за тремя тонкими стволами, и находится ожидаемая мной лёжка.

Трава примята не круглым пятном, как после косули, а длинным овалом. В передней части темнеют две ямки от локтей. Ветви над ними разведены, одна привязана к соседней узкой полоской зелёной ткани. С левого края даже прокопана неглубокая канавка. Она отводит воду вниз по склону.

Вчерашний дождь успел пройти по ней. На дне лежит тонкая полоса песка, вымытого из свежего среза. Значит, канавку прокопали до дождя — до выстрела в «Цур Линде» и до бегства Биндера. Сколько здесь лежали и кого ждали, по траве не прочтёшь.

«Но позицию присмотрели и обустроили заранее. Если она относится к участку Ц, значит, засада была частью старого плана, а не ответом на пятничный провал, — понимаю я. — Здесь будут ждать сегодня связного».

Глава 10

Через развилку ветвей видны решётка, межевой столбик и пятнадцать метров подхода сверху. Из-за стога не видно нижней лестницы и куска тропы за ней, там получается небольшая слепая зона. Пока она ничего мне не даёт, кроме отметки в памяти.

Я отползаю назад к канаве, выхожу к промоине и поднимаюсь на дамбу дальше по течению. На брюках теперь темнеют пятна, правая ладонь в грязи. У воды на меня лает собака. Я делаю вид, что ищу уроненную вещь, прохожу ещё метров сто и на третьем проходе нахожу второе укрытие.

Оно сделано основательнее: лапник на кривом настиле, пригнутые ветви, узкий вход с луга. С дамбы его почти не видно. Я обхожу по краю воды, пригибаясь за кустами, минут десять трачу на то, чтобы не войти прямо в чужой сектор обзора.

Под лапником лежат дощатый ящик, рогатка без резинки, ржавая консервная банка с гвоздями и журнал «Мозаик», зачитанный до мягкости по сгибу. С него мне те самые Дигедаги улыбаются с обложки. На доске огрызком карандаша коряво написано: «Посторонним вход запрещён».

Я сажусь на край настила и сижу минуту, держась за ноющее плечо. Мне очень жарко, хотя по лугу тянет холодом. Тихо смеюсь, ведь мальчишки обошли меня метров на двести. Журнал кладу точно, как он был, собираю с пиджака прилипшую хвою, тщательно чищу подсохшие брюки и выбираюсь наружу.

Ложная тревога ничего не меняет в первой находке, но дальше я осторожнее с выводами. Третий проход довожу до конца, больше ничего не нахожу, к самому водоспуску не подхожу. На сырой земле и так остаётся больше моих следов, чем хотелось бы.

К лодочным мосткам я выхожу с речной стороны. Рыбак сидит на перевёрнутой плоскодонке. Рядом стоит термос, на коленях у старика лежит газета. Мальчик лет восьми сидит на корточках у ведра и проверяет его содержимое так часто, словно рыба может появиться там только от его нетерпения.

— Если ты ещё раз туда заглянешь, там останется только дыра, — созвучно моим мыслям говорит старик.

— Она и сейчас почти дыра, — отвечает мальчик.

В ведре плещется вода и лежит одна маленькая плотва.

— Добрый день, — говорю я. — Похоже, река сегодня вообще не в настроении.

— После обеда она всегда не в настроении, — говорит рыбак. — Мы с полпятого. К семи взяли двух, потом она закончилась.

— А эту? — я показываю на ведро.

— Это Йорг поймал сачком у берега. Поэтому не считается.