Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 24

— План планом, — говорит он, — а корова читать не умеет. Ты ей решение пленума покажи, она на него хвостом махнёт и кучу дерьма навалит.

Женщина с сеткой требует, чтобы он так не выражался при ребёнке. Ребёнок лет шести держит её за руку и внимательно слушает именно слова мужика.

Из двери пахнет горячим хлебом. Запах почти осязаемый: корка, мука, тёплый дрожжевой пар. Когда подходит моя очередь, девушка за прилавком спрашивает, сколько мне положить земмелей.

— Четыре, — говорю я, хотя собирался взять два, но запах свежей сдобы подсознательно действует на мой голодный желудок.

— На одного? — удивляется девушка.

— У меня была сложная ночь, — решаю я объяснить такое количество булочек.

— Тогда пять, — улыбается она.

Она кладёт в бумажный пакет ещё один, маленький и кривой.

— Этот всё равно никто не возьмёт. Угощайтесь.

Мальчик за моей спиной немедленно сообщает, что он обязательно возьмёт. Девушка смеётся, вынимает кривой земмель из моего пакета и отдаёт ему. Женщина с сеткой начинает отказываться, только мальчик уже откусил корку, поэтому спор заканчивается сам собой.

Я кладу на прилавок двадцать пфеннигов. Девушка смахивает монеты в жестяную кассу и уже тянется за следующим пакетом, очередь спорит, но быстро движется.

Я выхожу с четырьмя булочками, желудок требует еды здесь и сейчас.

Две булочки съедаю прямо у стены булочной, запивая водой из уличной колонки. Хлеб обжигает пальцы, крошки сыплются на чистую рубашку. Третий заворачиваю для дороги, четвёртый машинально хочу оставить Биндеру, потом вспоминаю, сколько часов и километров лежит между нами. Всё равно убираю в карман.

Пока ем, пересчитываю в уме обнаруженную казну. В бумажнике Соболева лежит сто восемьдесят марок с мелочью — наверно, все командировочные до двадцать второго апреля.

«Он еще собирался купить трамвай сыну, надо зайти и посмотреть, сколько стоит игрушка?» — я уже допускаю мысль, что мне удастся или придется вернуться в Москву.

Не хочу, конечно, влезать в чужую жизнь настолько основательно, но особого выбора у Соболева пока нет. Благо жизнь в ГДР довольно дешева. Земмель — пять пфеннигов, трамвай — двадцать, обед в заводской столовой — марка с небольшим, пиво у Мюллера — за половину литра семьдесят пять пфеннигов. На оставшуюся жизнь инженеру пока хватает с большим запасом.

«Только на войну — уже нет, ведь война в этом городе оплачивается другой валютой, и ее курс я узнаю только по ходу самой войны», — приходится мне признать.

У киоска напротив висит «Нойес Дойчланд». Первая полоса сообщает о новых манёврах против Московского и Варшавского договоров. Боннская коалиция все так же теряет людей, но о вотуме недоверия ещё не пишут. До двадцать седьмого апреля остаётся двенадцать дней. Я знаю число голосов, которым предстоит решить судьбу самого Брандта, и не знаю, кто стоял вчера в прихожей моего пансиона.

«История теперь очень любезна ко мне в крупных итогах и скупа там, где требуется прожить следующий час», — приходит в голову интересная мысль.

До Прагерштрассе я дохожу пешком. После еды идти становится легче, только повязка трёт плечо, еще с каждым шагом под ней бьётся отдельный горячий пульс. Новая улица широкая, почти вызывающе просторная: стеклянные павильоны под длинным жилым корпусом, гостиничные башни, вокруг меня субботняя толпа — семьи, солдаты в увольнении, иностранцы из гостиниц.

«Эксквизит», который назвал Биндер, занимает один из павильонов. За стеклом лежат перчатки, сумки и шёлковые платки, ценники заставляют прохожих сперва рассматривать товар внимательнее, потом вспоминать свою зарплату. Здесь очередь регулирует не продавщица, а высокая цена, у стекла задерживаются многие, внутрь входят немногие.

Я прохожу мимо по дальней стороне, возвращаюсь через несколько минут, захожу в магазин и останавливаюсь у витрины фототоваров напротив. На стеклянных полках стоят фотоаппараты «Практика», экспонометры и складные штативы. За ними отражается торговый зал «Эксквизита».

Отдел перчаток находится в глубине, у квадратной колонны. За прилавком работают две женщины: темноволосая постарше и светлая, около тридцати. Та, что совпадает с описанием Биндера, держит перед покупательницей две пары перчаток и ждёт, пока та решит. Не торопит, не подсказывает, ведет себя нейтрально. Когда покупательница выбирает более дешёвые, женщина убирает дорогую пару без тени разочарования и начинает заворачивать покупку.

Бантик получается ровным с первого раза.

«Тогда не вынуждайте заворачивать вас», — сказала она когда-то Клаусу над таким же бантиком, не меняя голоса, прямо при покупательнице.

Ночью, в темноте склада, он пересказал мне ее фразу слово в слово и голос у него сел именно на этой фразе, не на пистолете. Теперь я смотрю на её ровные руки и понимаю, чего он боялся.

Не слов, только того, как аккуратно бантики были завязаны.

К прилавку подходит мужчина в слишком новом костюме и начинает выговаривать ей за застёжку сумки. Она выслушивает, проверяет чек, говорит что-то короткое. Мужчина повышает голос, она — нет. Через минуту он забирает сумку и отходит, сердито оглядываясь в поисках свидетелей своего унижения. Светловолосая уже обслуживает следующую покупательницу, ни разу не изменившись в лице.

Из-за витрины я вижу только продавщицу, которая хорошо делает работу и не позволяет на себя кричать. Для протокола этого мало, но для гипотезы — достаточно.

Темноволосая выносит со склада коробки и спрашивает через весь зал:

— Инге, шестой размер сюда или в нижний ящик?

Светловолосая не оборачивается.

— В нижний. Здесь уже полный ряд.

Имя тоже совпадает.

Я задерживаюсь ещё на несколько секунд. Инге заканчивает с покупательницей, кладёт ладони на прилавок и поднимает голову. Взгляд проходит по входу, по улице, по стеклу напротив. Возможно, она просто даёт отдых глазам. Возможно, замечает человека, который слишком долго выбирает фотоувеличитель, не заходя в сам магазин.

Я отхожу раньше, чем она смотрит второй раз.

Проверка даёт немного, женщина по имени Инге существует, работает там, где сказал Биндер, и подходит под описание. Всё остальное — коробки с инструкциями, деньги, угрозы, по-прежнему держится на словах Клауса. Заходить внутрь и предъявлять себя слишком рано.

До главпочтамта в Нойштадте я доезжаю трамваем. Здание на Отто-Бухвиц-штрассе новое, стекло и бетон, у входа — цветные квадраты мозаики. У бокового фасада стоят три телефонные будки. Крайняя справа смотрит стеклянной стенкой на улицу. За спиной у звонившего остаётся глухая стена, что очень удобно, зато наблюдать за будкой можно и от остановки, и из окон закусочной через дорогу.

Я не подхожу сразу. Покупаю марку в почтовом зале, выхожу через другую дверь и прохожу мимо будок один раз. На крайнем аппарате под циферблатом есть маленькая металлическая табличка с номером. Значит, сюда действительно можно перезвонить. Номер я запоминаю.

— Биндер не выдумал телефон. Но, кто именно звонит ему после трёх гудков, город мне не рассказывает.

На Постплац приходится возвращаться через центр. К полудню площадь гремит трамваями. Пути пересекаются, вагоны звенят, люди переходят от одной остановки к другой короткими перебежками. Киоск стоит там, где описал Клаус, газеты, сигареты, лотерейные билеты, окошко на две стороны. От него можно уйти к Вильсдруферштрассе, свернуть к Цвингеру или сесть в один из нескольких трамваев. Для короткой встречи место подходит, и для наблюдения тоже.

Я покупаю «Зэксише цайтунг» и отхожу к расписанию. Сначала просматриваю первую полосу, затем спорт, потом раскрываю частные объявления. Именно так, как раскрывает их человек, действительно ищущий подержанную мебель или еще не слишком старый велосипед.

Объявление стоит в разделе продаж, ближе к концу колонки.

«Продаётся аквариум, шестьдесят литров, с рыбками. Обращаться письменно».

Я перечитываю дважды. Шестьдесят литров. С рыбками. Точная фраза Биндера.