Аверлон: Война Пяти Королевств - Kaine Eden - Страница 11

Дорн висел на лошади позади Хамера. Его руки были связаны за спиной грубой верёвкой, что натёрла запястья, а во рту торчал кляп — кусок грязной ткани, что заглушал его голос. Он не мог говорить, но его глаза говорили за него, полные ненависти и боли, они сверлили спину Хамера, не отрываясь ни на секунду. Когда колонна достигла развилки дорог, Хамер поднял руку, приказывая остановиться. Он развернул коня к своим людям и обвёл их взглядом.

— Распределитесь по участкам! — скомандовал он. — Проверьте границы, выставьте дозоры. Врага здесь нет, но осторожность не помешает. Я отправляюсь к Башне Ветров.

Воины начали расходиться, направляясь к своим постам, а Хамер, перекинув пленника на свою лошадь, тронул поводья и направил коня по узкой тропе, что вела к Башне. Она показалась издалека как древний страж. Её стены были покрыты трещинами и следами штурма, пробоины от ядер, обгорелые зубцы, чёрные пятна копоти, но башня всё ещё стояла. Гордая. Несломленная. Как и её хозяин. Хамер спешился у подножия холма и повёл лошадь вверх по каменистой тропе. Его сердце билось быстрее обычного, и он чувствовал, как в груди разрастается надежда на прощение. Он приближался к воротам, и в его голове уже звучали те слова, что он скажет Олдрику. Но когда он поднялся на вершину холма и увидел вход в Башню, его мир рухнул, а сердце словно перестало биться.

У ворот, прямо в центре каменной площадки, в землю было вкопано копьё. Высокое, с древком из тёмного ясеня, оно торчало из земли, как надгробный крест, и на его острие, насаженная, как кусок мяса на вертел, красовалась голова Олдрика Мордвуда. Время и непогода уже начали своё пиршество: кожа на лице почернела и обтянула череп, придавая ему сходство с мумией, глаза, когда-то серые и пронзительные, были выклеваны птицами, и теперь пустые глазницы зияли, как два колодца, ведущие в преисподнюю, рот был приоткрыт в беззвучном крике, и на губах запеклась чёрная кровь, волосы, седые и редкие, слиплись в колтуны, и в них копошились жирные зелёные мухи, что облепили голову со всех сторон. Их жужжание разносилось над площадкой, и этот звук был хуже любого крика.

Хамер вскочил с коня и резко замер, его ноги словно приросли к земле. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на то, что осталось от его старого друга. Его лицо побелело, как мел, а потом налилось кровью — густой, тёмной, что прилила к щекам и вискам. Он схватился за грудь, туда, где бешено колотилось сердце, и почувствовал, как пальцы сжимаются на ткани дублета, комкая её. Воздух застрял в лёгких, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — только стоял и смотрел. Смотрел на мух, что ползали по лицу Олдрика.

Дорн закричал. Это был не крик, это был вой, приглушённый кляпом, он вырвался из его груди, как рёв раненого зверя, и в этом звуке было столько боли, столько муки, столько отчаяния, что, казалось, сами камни Башни содрогнулись. Он рванулся в своих путах, пытаясь освободиться, пытаясь броситься к отцу, и верёвки впились в его запястья, раздирая кожу до мяса. По его щекам текли слёзы — жгучие, они прокладывали дорожки сквозь грязь и пыль, и он выл, выл, выл, не в силах остановиться.

Хамер пошатнулся, его колени подогнулись, и он едва не рухнул на землю, но удержался, схватившись за поводья. Перед глазами всё плыло, и он видел только эту голову. Голову человека, которого он обещал взять живым, которому он поклялся, что его никто не тронет, и вот что осталось от этой клятвы. Он резко повернулся. Его взгляд метнулся через долину, туда, где раскинулся лагерь, туда, где должен был находиться Крейн. Лицо Хамера затряслось и исказилось такой яростью, какой он не испытывал никогда в жизни.

— Крейн... — прошипел он сквозь зубы, и это имя прозвучало как проклятие. — Я убью тебя, сволочь. Своими руками. Клянусь богами.

Он вскочил на коня, к которому был привязан Дорн, и ударил пятками по бокам животного. Лошадь всхрапнула и понеслась вниз по склону, к лагерю. Ветер хлестал Хамера по лицу, и его борода развевалась за спиной, как знамя. Дорн, всё ещё связанный, мотался на лошади, как кукла, и его рыдания сливались с топотом копыт. Лагерь встретил их тишиной. Солдаты, что остались здесь, бродили между палатками, их движения были вялыми, неуверенными, и при виде Хамера они опускали глаза, словно боялись встретиться с ним взглядом. Хамер спрыгнул с коня у палатки Крейна — большой, украшенной фиолетовым знаменем, и, бросив поводья ближайшему стражнику, рявкнул:

— Увести его! Головой отвечаете за него!

Двое солдат подбежали к лошади и начали отвязывать Дорна. Тот уже не кричал, только тихо всхлипывал, и его плечи вздрагивали от рыданий. Хамер не стал смотреть на это, он рванул полог палатки и влетел внутрь, готовый схватить Крейна за горло, вытащить его наружу и бить, бить, бить, пока его лицо не превратится в кровавое месиво, но палатка была пуста. Походная кровать застелена, стол чист, бумаги аккуратно сложены. Ни Крейна, ни его оружия, ни его доспехов. Хамер вылетел обратно наружу, и его глаза горели таким бешенством, что стражники попятились.

— Где Крейн?! — прорычал он, хватая ближайшего солдата за грудки.

— В-в усадьбе, милорд... В вашей усадьбе. У леди Милисандры…

Лицо лорда, только что красное от ярости, вдруг стало серым. Его дочь, которой едва исполнилось шестнадцать. И этот ублюдок, этот самовлюблённый щенок, который убил Олдрика и выставил его голову на копье, он там? С ней?

— Какого чёрта... — прошептал Хамер, и его голос сорвался на хрип.

А потом он закричал, это был рёв медведя, раненного в самое сердце. Он отшвырнул солдата в сторону, вскочил на коня и вцепившись в гриву, поскакал к усадьбе. Его жеребец летел по улицам Трапзона, вздымая копытами грязь, и ветер выл в ушах Хамера, но он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца.

Глава 10

Брендвуд. Королевские покои.

Вечер опустился на Лендрон, и его улицы тонули в сером сумраке. Гонец Сед прибыл в столицу на закате. Его корабль пришвартовался в порту ещё утром, но дорога от побережья до столицы заняла несколько часов, и теперь, усталый, покрытый дорожной пылью, он стоял перед массивными дверями королевских покоев. В его руке, дрожащей от усталости и волнения, был зажат свиток, — ответ короля Лиама и королевы Лиззи.

Стража отворила перед ним двери, и Сед шагнул внутрь. Гарольд стоял у окна, глядя на тёмные кроны дубов за стеклом. Королева Лили сидела в кресле у камина. В отличие от сына, она выглядела безупречно, как и всегда. Сед опустился на одно колено и склонил голову.

— Ваше Величество, — произнёс он. — Я привёз ответ из Камертона.

Он протянул свиток обеими руками. Гарольд повернулся от окна и уже сделал шаг к гонцу, но Лили оказалась быстрее. Она вскочила с кресла, пересекла комнату и выхватила свиток из рук Седa. Её движение было таким резким, таким властным, что гонец вздрогнул.

— Но, Ваше Величество, письмо адресовано королю...

Лили бросила на него взгляд. Её глаза сузились, и на лице отразилось такое высокомерное презрение, что Сед осёкся на полуслове, так и не договорив. Он опустил голову, пробормотал что-то невнятное и, пятясь, вышел из покоев. Дверь за ним закрылась.

Лили развернула свиток. Её пальцы слегка дрожали, и она нервно поднесла свободную руку к губам, кусая костяшку пальца. Её глаза бегали по строкам, быстро, жадно, и по мере того, как она читала, напряжение на её лице сменялось облегчением. Наконец она выдохнула и протянула свиток сыну.

— Читай, — приказала она.

Гарольд взял письмо. Его пальцы коснулись пергамента, ещё хранившего тепло материнских рук, и он начал читать:

«Королю Гарольду Брендвудскому, с прискорбием и надеждой.

Мы, Лиам и Лиззи, король и королева Камертона, скорбим вместе с вами о безвременной кончине вашего отца, короля Вильяма, да упокоят боги его душу. Он был нашим верным другом и союзником, и его утрата — это рана, что не скоро заживёт.

Однако скорбь не должна затмевать разум. Тёмный Царь представляет угрозу для всех Пяти Королевств. Камертон готов протянуть вам руку помощи. Наш флот, сильнейший на всём Аверлоне, выйдет в море и ударит по Грендвуду, отвлекая силы короля Алекса. Мы понимаем, что основная тяжесть войны ляжет на наши плечи, так как силы Брендвуда очень ослаблены, и вы не готовы воевать на ровне с нами. Поэтому, в знак нашего нерушимого союза, мы предлагаем скрепить его браком.