Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 7

Прятал он это плохо и, ведь когда я сказал, что мои люди в книги и в трюм не полезут, у него волна прошла по лицу, и он тут же увёл разговор на другую тему.

Мысленно я искал возможные решения.

Первым лежало самое простое: купить свои суда и возить самому. Не годится, и вовсе не из-за денег. Во-первых, это время на покупку нормальных судов, но это полдела. Поиски шкиперов, лоцманов и машинистов, а также проверка их биографии тоже отнимет немало времени. Во-вторых, у товарищества баржа идёт вниз не порожняком: сверху она несёт одни товары, а бакинское горючее берёт уже обратным рейсом, и половину расходов на неё оплачивает чужой груз. Мне везти вниз нечего. Свой борт пойдёт до Астрахани пустым, вернётся полным, и каждая тонна выйдет дороже нынешней, со всей наценкой перекупщика вместе взятой. Либо же придётся разводить коммерческую деятельность и искать заказчиков, в общем, овчинка не стоит выделки.

Вторым возможным решением стало бы выдвинуть ультиматум покупателям: приму только то, что придёт под моей охраной. Пусть уже они надавят на Сушкова. Законно и надёжно, но не годится: суда всё равно его, а покупателю дешевле отказать мне, чем ссориться с теми, кто возит ему всё остальное.

Третьим вариантом было взяться за страховщиков. Заставь контору вписать охрану в полис условием выплаты компенсации, и пароходство приведёт моих людей на борт само, добровольно и с глубоким поклоном. Только требовать от конторы я не могу ничего: меня нет и в этих бумагах тоже, а первое же моё письмо туда откроет ровно то, что я прячу.

Оставалось последнее, и вот оно было мне по руке. Товарищество сидит в Нижнем Новгороде, и я ему не хозяин, зато муромский причал мой, перекачка идёт на моей земле, и всякая их баржа рано или поздно встаёт у моего берега. Достаточно поставить там заставу и не выпускать порожние баржи обратно, пока их владелец не подпишет то, что мне нужно. Простой судна съедает больше, чем приносит любая контрабанда, и недели через две они приехали сами, да ещё и благодарили бы за то, что я выделил им охрану.

Причина, почему я не стал так делать, была проста. От Меровинга с Гасбургом я отбился на совете глав Бастионов, но после Юсупова за мной тянется репутация человека, который решает любые вопросы через ликвидацию своих врагов. Что отчасти недалеко от правды. Ничего другого против меня у врагов сейчас нет, и всякий раз, когда я подтверждаю эту репутацию новой выходкой, у них прибавляется патронов в магазине. «Великий князь Платонов силой удерживает купеческие суда» — готовый заголовок, и в Берлине с Парижем его напечатают раньше, чем в Нижнем закончат опись. Сам по себе он мне не опасен. Хуже то, что из десятка таких строк складывается уже не репутация, а обвинение, и вот тогда совет соберётся заново, и разговаривать со мной будут Арбитры, а бывших боевых товарищей убивать не хотелось бы. Габсбург с Меровингом буквально ждут, когда я сам подброшу хворост в костёр.

В итоге эта часть беседы так ни к чему и не привела. Уходя, я оставил ему последнее предупреждение.

— Оговорённая компенсация — это не разовая уступка мне, Аверьян Гордеевич, а порядок нашего взаимодействия на всю дальнейшую навигацию. Каждая моя тонна, которая не дойдёт до Мурома, будет вычтена из ваших счетов по цене пропавшего груза. Без долгих судебных разбирательств и без вашего согласия.

Тут он впервые за всё утро посмотрел мне в лицо и взгляда не отвёл.

— Ваше Высочество, Волга нам не подчиняется.

— Мне тоже, — согласился я. — Зато вы подчиняетесь. Возите, как хотите, охраняйте, как хотите, но за каждую пропажу платить будете вы, а не река. Захотите переложить эти риски на меня, милости прошу пожаловать с моими людьми на борт. Условия те же.

Он не ответил, и я договорил уже от двери:

— Если история повторится, в следующий раз вы приедете ко мне сами, и я приму. Только разговор тогда выйдет короче, а условия хуже.

Спорил он мало, и меня это не обмануло. Случившееся он считал бедой одной ночи: ватаги пошумят и уймутся, ажиотаж спадёт, а подряд на доставку железа никуда от него не денется. Камышинский инцидент я читал иначе.

Он проводил меня вниз и заверил, что товарищество сочтёт за честь служить мне и впредь. Поклонился он на этот раз глубже, чем при встрече, потому что теперь ему было волнительно, как бы я ещё чего не потребовал.

Глава 3

Река тронулась девятого апреля, и в тот же месяц началась война.

Самарская Лука лежит подковой, и всякий караван обязан обойти Приволжскую возвышенность по всей длине, потеряв на этом полтора дня. Место это старое и дурное. Волга здесь бьёт в известняк, течение прижимает суда к правому берегу, а с Жигулёвских гор, поросших дубняком, виден каждый дым на десять километров вниз по воде. Тот, кто сидит на горе, видит здесь караван за час до того, как караван узнает о нём. Горы изрыты провалами и трещинами, и на пристанях от Ставрополя до Сызрани пересказывают про них одно и то же: слышно, как в расщелинах кто-то шепчет, камень на изломе не треснул, а оплавился, а старики и вовсе любят пересказывать басни, будто в древности озеро, что стояло когда-то в излучине, исчезло за одну ночь. Всерьёз в это не верит никто, но без нужды в Жигулях не задерживаются.

Всё, что делало Самарскую Луку дурным местом для купца, делало её удобной для того, кто на купца охотится.

Первыми пошли брандеры.

Корпуса под них скупали ещё зимой, по затонам между Симбирском и Ставрополем-Волжским, у хозяев, которым дешевле было отдать рухлядь за бесценок, чем платить за её отстой. Конопатили наспех, лишь бы дотянуло до места. Грузили паклей, стружкой, бочками со смолой и мазутным отстоем. Керосина в них не было ни капли по понятным причинам. Пускали ночами, по большой воде, километрах в двадцати выше города, чтобы корпус дошёл до причалов ещё затемно. Команды на нём не держали: двое гребцов доводили баржу до створа, запаливали её у самого строя и уходили на лодку сопровождения. У Самары струя переваливает к левому берегу, под причалы, и дальше всё делало течение.

Первый брандер пришёл в ночь на двенадцатое. Самарский караван стоял у причалов плотно, борт к борту, потому что элеватор не успевал их грузить, и баржа, ткнувшись в этот строй, подожгла четыре судна разом.

Огонь сбили только к утру.

Обошлось это дорого. Пожарные обозы качали воду из той же реки, по которой оно и пришло, и, пока их растаскивали по берегу, пламя ушло на нижние причалы, а оттуда по смолёным сходням в склады под элеватором. Канатный завод занялся от искры, и бухты просмолённого троса горели сами по себе, пока их не растащили баграми. Единственные двое гидромантов достаточного уровня силы, проживающих в городе, работали до рассвета и верхние склады отстояли. Подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели дотла, и ударило это позже больнее всего: принимать зерно с воды стало нечем. Нижнюю пристань бросили раньше всего: горело у неё под настилом, куда струя не доставала, а разбирать доски под огнём никто не полез. К рассвету от неё осталась чёрная гребёнка свай. Выгоревшие баржи сели на грунт у самого берега, и зерно в них тлело ещё неделю, воняя на весь город горелой кашей: полноценно пролить трюм насквозь не вышло ни у обозов, ни у магов.

Случившееся списали на разбой, хотя разбоем оно не выглядело. С пожарища не унесли ни мешка, а нападавшие потеряли на нём целую баржу: за такую ночь никто не заработал ни копейки. Ватажник приходит за ценным грузом, а не чужими причалами. В городе рассудили просто: хотели взять караван, не сумели, обозлились и сожгли. Искать объяснение получше было некогда — город тушил, считал убыток и ставил караул.

Списать-то списали, а порт всё равно вооружили в четыре дня. Считал князь Аничков не то, повторится ли: этого не знал никто. Считал он, во что обойдётся ошибка. Если ночь была единственной, всё поставленное пропадёт впустую. Если не единственной, второго такого пожара город не переживёт. Из двух убытков правитель выбрал меньший.