Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 6

Тайны я этой встречей не выдавал. Владелец товарищества и так всё знал: по документам моё горючее идёт дальше, а на деле часть барж уходит на Муром. Такое возможно только по распоряжению собственника компании. Я приехал на беседу с человеком, который мой секрет и хранит.

Молчал он, понятное дело, не из верности. На этом манёвре он зарабатывал отдельно, и огласка стоила бы ему и этих денег, и подряда на перевозку материалов для железной дороги. Опасность шла не от него, а от его сотрудников: им терять нечего, и слышать мои слова им не стоило.

Разговора я сразу просил без чужих ушей, и хозяин товарищества это понял правильно. Аверьян Гордеевич Сушков встретил меня у дверей и сам провёл наверх, в свой кабинет, где нас осталось двое и больше никого. Грузный, седоватый, в добротном костюме и с руками портового грузчика, поклонился он точно как предписано перед Великим князем, и ни на палец больше. Фамилия его не первый год мелькала в ведомостях казначейства, а самого я до этого видел единственный раз.

Разговор он повёл издалека. Половодье, мол, в этом году доброе, лёд сошёл без заторов, река до конца мая будет стоять высоко, а это спокойная навигация и никаких простоев. Потом он перешёл на железную дорогу и говорил о ней долго, со знанием дела. Металл для неё возит его товарищество: из Нижнего вверх по Оке до Мурома. Работой этой он доволен и надеется, что и на следующий участок Великий князь никого другого не поставит.

Я слушал и не перебивал. Купец начинает с приятного, когда не знает, чего ждать от заказчика, опасаясь какой-то каверзы. Вот и выкладывал передо мной всё, чем полезен.

Своё предложение я изложил коротко: на каждую баржу с наливным грузом до Мурома встаёт полдесятка моих людей, без мундиров и без оружия на виду, наём оформляет товарищество, платить буду я, и стоить это ему не будет ни копейки.

Сушков опустил глаза в стол и держал их там ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ прозвучал обдуманным.

— Благодетельство, Ваше Высочество, и не по заслугам нашим, — Аверьян Гордеевич поднял голову, и голос у него был мягкий, хорошо поставленный. — Только у нас всё налажено. Охрана нанята на всю навигацию, старшие у них наши, ходят с нами не первый год. Мы ведь вашим княжествам груз возим, а не суда в аренду сдаём.

— Налажено… — повторил я. — Оно и видно.

Он ждал, и я договорил:

— Куда же тогда делось моё топливо, Аверьян Гордеевич?

Ответ нашёлся у него сразу.

— То не наши были, Ваше Высочество, — голос его дрогнул. — В Астрахани взяли местных на один рейс. Там такого годами не случалось. А убыток закроют страховщики.

Последнее он произнёс, глядя мимо меня.

— Кому закроют? Мне?

— Владельцу груза по накладной, — он чуть повёл плечом.

— То есть казанскому купцу.

Отрицать Сушков не стал.

— А судно? — спросил я.

— Судно наше, и на него полис отдельный.

Замечательно, за баржи и тягач получит он, за пропавшее горючее тот казанский купец, который его в глаза не видел, получив за него от меня полную плату авансом, а я, заплативший и за одно и за другое из своего кармана, не стою в бумагах нигде и не получу ни рубля.

— В том договоре вас нет, Ваше Высочество, — сказал он без всякого вызова, как говорят о погоде. — Спрашивать не с кого. Форс-мажор. На всё воля божья…

— Тогда молитесь, Аверьян Гордеевич, чтобы больше ничего не пропадало, — я положил ладонь на стол. — Потому что рельсы и мостовые опоры на муромскую ветку возили вы, и помнится, не все счета ещё оплачены. Значит, из ближайшего счёта и вычту стоимость украденного.

Голову он вскинул быстро, посерев лицом.

— Железо и те баржи — дела разные, Ваше Высочество.

— Для вас, быть может, разные, для меня деньги одни — мои, — я не дал ему договорить. — Я плачу вам через посредника за то, чтобы мой груз доходил до конечной точки в целости и сохранности. Не дошло — не плачу. Хотите подряд на следующий участок железнодорожной ветки, я подпишу его охотно, а вычет пойдёт уже с этого.

Он молчал и считал. Считал недолго: против годового подряда на всю дорогу такая сумма невелика, а ссора с тем, кто его подписывает, обойдётся куда дороже. Да и понимал он прекрасно, что ещё одним участком до Гаврилова Посада мы не ограничимся. Уже ходят слухи по Содружеству о том, что и до Москвы проложат отрезок, и ходят они не просто так…

— Как скажете, Ваше Высочество. Это будет… справедливо, — последнее он произнёс с таким лицом, будто в рот ему засунули лимон и провернули до характерного щелчка.

Назови я эту сумму при его сотрудниках, к вечеру кто-нибудь принялся бы считать, откуда она взялась, а к утру и сосчитал бы. Потому и просил разговора без них.

Своё я забрал, только украденное топливо деньгами не заменишь, и потому я перешёл ко второму пункту, а по факту вернулся к тому, с чего начинал: моя охрана на его судах.

В ответ на это собеседник зачастил. Дальше пошли доводы, и разумны они были условно все, кроме денежного. Чужой человек на палубе не подмога, а помеха: в команде на воде знают своих по шагам, по кашлю, по тому, как кто ходит по трапу в темноте, и подбирают таких годами. За убитого наёмника хозяин платит вдове и на том дело кончено, а погибни на его барже княжеский солдат, спросят с него уже не деньгами. Уступи он мне сегодня, завтра того же потребуют иные княжества, и на каждом судне сядет по отряду; возить он будет уже не грузы, а дружины. И, наконец, пока лихие ватаги берут добычу, а матросов ссаживают живыми, убыток терпим. Появится вооружённый отпор, и стрелять начнут на поражение, а считать придётся не украденные бочки, а убитых матросов и затопленные суда. Сторожам вдобавок уплачено до октября, и денег этих назад не вернуть.

— Никого не гоните, — на это я и ловиться не стал. — Пусть дослуживают срок, за который им уже заплачено. Мои идут сверх и за мой счёт, так что не теряете вы ни копейки. И страховщик за корпуса сбавит: борт под двойной охраной он посчитает дешевле.

Он не спорил и не благодарил, а просто переждал.

— Есть и то, Ваше Высочество, о чём при своих я говорить не стал бы, — Сушков развёл ладони над столом. — Оттого и рад, что вы просили без них. Бумага одна, хозяин по ней другой, и так у всех, кто вам продаёт. Сегодня в Нижнем про это знают двое: я да вы.

Верно, потому что в Муроме груз передают одному неприметному купцу, и матросня уверена, что начальство приторговывает астраханским добром из-под полы, но вовсе не в интересах Великого князя.

— Ваши люди молчать, может, и умеют, — продолжил собеседник, — только в караване с ними будет команда в десяток душ, и вот эти не умеют. Через месяц на всякой пристани от Астрахани до Брянска будут знать, чью баржу стерегут княжеские бойцы, а знают на реке всегда сразу все.

Вот тут причина и вскрылась. Про бумаги Сушков сказал правду, но не всю и не главную. Я это скорее ощутил интуицией, чем понял на основе каких-то логических доводов.

Боялся он не моих бойцов, а посторонних глаз. Хоть десяток моих людей на палубе, хоть четверо — это столько же свидетелей, и стоят они там всю дорогу, от первой перевалки до последнего причала. Им видно всё: сколько налили в Астрахани и сколько сдали в Муроме, куда девалась разница, откуда взялась подтоварная вода в остатке, чьи бочки взяли попутно у частника на полпути и кому слили ночью у безымянного затона. Речной промысел кормится этой разницей столько, сколько по реке возят. Она заложена в цену, о ней знают все, и воровством её никто не называет ровно до того дня, когда её начинают считать. Пустить на баржу моего человека, в мундире или без, значит посадить себе на шею ревизора, которого нельзя ни выгнать, ни перекупить, ни пересидеть.

И это если на барже одна лишь недостача. Богатеют ведь и не только с неё: мимо застав ходит беспошлинный товар, ходят стволы без клейма, а с низовья поднимают и то, за что в Содружестве идут на каторгу без права амнистии. Не зря же Астрахань служит вратами в Содружество для Восточного каганата. Что из этого лежало в трюмах у Сушкова, я не знал и знать не хотел, потому что знание обязывает. Он знал точно. Для него мой человек на борту был хуже ствола у затылка.