Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 8

От левого берега на подходе к причалам вывели отбойный бон — связку брёвен на цепях, поставленную наискось течению, чтобы всё, что идёт самосплавом, разворачивало на отмель; русло он не перекрывал, и транзит ходил мимо, как ходил. На портовых кранах поставили прожекторы, на верхнем причале и у зернового ковша — по пулемёту, за элеватором развернули миномётную батарею.

Буксиры к тому времени уже начали пропадать, и защищать в них взялись то, без чего судно встаёт: два самых крепких обшили железом по рубке и машинному отделению. В десяти километрах выше, на правом берегу, посадили пост с магофоном и сигнальной ракетницей, а по гребню Жигулей растянули цепочку наблюдателей: горючего это не ело вовсе, а видно оттуда дальше, чем с любого здания.

Одного дозора было мало по той же причине: увидеть не значит остановить, и на ракету кто-то должен был выходить. На ночь стали держать под парами катер, чтобы успеть к корпусу раньше, чем его запалят. Пятнадцатого сигнал дали впустую, приняв за брандер плывущее дерево. Катер сходил, никого не нашёл и сжёг всё горючее, что ему было отпущено на ночь. На широкой воде в темноте чёрная баржа не видна и с двадцати шагов, так что надеяться приходилось не на катер, а на бон.

Шестнадцатого пост дал ракету вовремя. Прожекторы взяли корпус за километр, миномёты положили по воде полтора десятка мин и не попали ни разу по цели, идущей с течением. Остановил его бон. Брандер развернуло и посадило на отмель, где он и сгорел, не дойдя до причалов, а дежурная лодка к нему так и не подошла: отвести горящую баржу баграми способен только тот, кто согласен встать к ней вплотную, а желающих не нашлось. Гидромантов на воду не пустили. После ночи на двенадцатое берегли их на случай второго пожара в элеваторе, который мог оказаться для Самары последним.

Восемнадцатого неизвестные пустили сразу два брандера, с разных концов плёса. Первый сел на ту же отмель, второй прошёл мимо бона и занял одну баржу из разведённых вдоль берега. На этом попытки пускать такие горящие суда кончились. В Самаре решили, что размен перестал окупаться, и были правы наполовину: жечь по одной барже, теряя за неё две, действительно невыгодно.

Настоящая причина заключалась в другом, и в городе её знать не могли. Тому, кто платил за эту войну, Самара требовалась целой: он собирался её забрать, а не сжечь. Когда он узнал, что нанятые по его приказу душегубы едва не спалили элеватор — то самое, ради чего всё и затевалось, он сразу спустил им новые инструкции.

Миномёты после шестнадцатого молчали до конца войны: стрелять по воде больше не пробовали, а других целей им так и не досталось.

Самарский порт отстояла. Реку — нет.

Аничков удержал то, до чего дотягивалась его сила, и две недели считал, что этого хватит. Правду понял он позже, и не благодаря одному конкретному случаю, а благодаря целой россыпи. Разбойник берёт то, что можно продать, и уходит. Эти топили буксиры вместо того, чтобы их угонять, жгли причалы, за которые никто не даст ни копейки, и ни разу не тронули чужого груза, идущего мимо, всегда выбирая лишь суда, направляющиеся в Самару. Иными словами, воевали не ради добычи. Воевали ради того, чтобы хлеб не ушёл из Самары ни по воде, ни посуху, и противник действовал чужими руками.

Удерживать реку оказалось нечем, и упёрлось всё не в оружие, а в горючее: прожектор светит от движка, катер зависит от мотора, и то и другое ест солярку, а купить её в тот год было непросто. Два патрульных катера дружины выходили две ночи в неделю: на большее не хватало нормы. Угадать, какие это будут ночи, было нельзя. Двести километров ночной реки так не перекрыть: огневая точка стоит там, куда её поставили, а лодка должна патрулировать всегда, чтобы быть эффективной.

Движение по реке при этом не встало. Мимо Самары как ходили, так и ходили чужие караваны: снизу тянули бакинское горючее на Казань и Нижний Новгород, сверху шло железо, лес и соль. Ватаги их не трогали, потому что платили им за одну Самару, и на реке это поняли в первую же неделю. Чужие буксиры проходили Луку ночами, не сбавляя хода и не приставая, а вахтенные глядели на дымы у левого берега как на чужую грозу. Хозяева этих грузов сидели по всей реке, от Астрахани до Нижнего, и каждый из них, получив доклад капитана, считал в уме одно и то же: пока горит сосед, стоит промолчать, а вот своё плечо, пожалуй, пора брать под усиленную охрану, мало ли что…

Тогда князь Аничков направил дружину вдоль воды, верхом и пешком: горючее берегли для катеров. Она обшаривала затоны, брала мужиков, которые накануне продали ватаге хлеб или сдали сарай под ночлег, и к двадцать пятому прибрежные деревни перестали разговаривать с княжескими людьми вовсе. Где ночуют лодки, князь больше не узнавал ни подкупом, ни угрозами. С гребня Жигулёвских гор видели много и вовремя, вот только бросать в бой было некого и не на чем.

Пока в порту ставили пулемёты, ватаги уже резали экипажи буксиров выше и ниже по течению.

Наум Бирюк воевал бесшумно и в бой не лез, если мог его избежать. Его территория лежала ниже, от Хвалынска до Вольска; на Самарскую Луку он поднялся по найму и хозяйничал там как у себя. На воде у него ходило восемь лодок. Из полутора сотен людей треть сидела по берегам и в затонах, держала горючее, ночлег и наблюдателей. Кто вышел из Самары, с чем и когда, атаман знал раньше, чем судно доходило до поворота.

Охотились за одним — за буксирами. Ни хлеба, ни денег, ни пассажиров не трогали, и добычи с этой войны почти не имели: платили им бочками солярки. К порожним судам заходили с кормы, заглушив мотор, на вёслах; к гружёному подбирались с борта, под прикрытием его же барж, откуда ни с рубки, ни с носа ничего не видно, а шум собственной машины глушит вёсла в двух шагах. Забрасывали кошки, лезли через низкий борт с двух сторон разом и шли не в рубку, а в машинное. Одной гранаты туда хватало. Угонять буксир смысла не было. Требовалось, чтобы он встал, а с уничтоженным двигателем он вставал намертво. Команду сгоняли за борт, били тех, кто брался за оружие: атаману нужны были мёртвые машины, а не мёртвые машинисты, и тут он смотрел дальше своего нанимателя.

Пострадавший буксир в строй не возвращался, и мешала этому не поломка. Чинить было где: судоремонтный затон стоял ниже Самары и всё ещё работал. Трудность заключалась в том, чтобы до него добраться. Подбитое судно выбрасывало на мель там, и своим ходом с песка не сходило, а стащить его могло только такой же буксир. Посылать за ним последние оставшиеся на плаву значило потерять их той же ночью, и подбитые так и оставались на мелях, где сели. К двадцать пятому от полутора десятков самарских буксиров осталось на ходу четыре, считая оба обшитых железом, и князь держал их у пристани, не выпуская дальше поворота.

Купить судно на стороне оказалось легче, чем его удержать. В первую же неделю Аничков сговорился по магофону с Нижним Новгородом и взял там два буксира с командами, отдав задаток и пообещав остальное на месте; пришли они к двадцатому. Люди на них служили чужие: нанятые вместе с судами и с семьями за тысячу километров. Держать их в Самаре было нечем.

Вскоре команда обоих снялась от причала без приказа и ушла вниз по реке. С берега по своим огня не открыли, а когда разобрались, бить было уже не по чему. Куда их убедили уйти и за сколько, дознаться не успели. Флот у Самары стал такой же, каким был до покупки.

Двадцать первого попробовали поймать на живца. Один буксир вывели на ночь порожняком, а в трюм и в кубрик посадили полтора десятка солдат с автоматами: полезут через борт — там их и возьмут. Абордажа не случилось. Из темноты, метров со ста, по пароходу дали несколько очередей, прошлись по рубке и палубе, развернулись и ушли. Засада не сделала ни одного выстрела: стрелять было не в кого и не видно куда. Назад судно привёл кочегар, потому что рулевого убило первой же очередью. Про засаду на реке ватажники узнали раньше, чем судно отдало концы благодаря своим людишкам в городе. Ловушка работает, лишь пока о ней не знают.