Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 36

— Управлять будет Приказы, — добавил я. — От тебя нужно другое: чтобы всякий в Приказах помнил, кому они служат.

— Уж поверь, не забудут, — злорадно хмыкнула Ярослава.

Больше она не сказала ничего. Она никогда не обещала того, чего не собиралась делать, и никогда не торговалась, если уже дала слово.

— Тебе это нравится, — с намёком на улыбку сказала она через минуту.

Это не был вопрос. Ни осуждения, ни удивления в голосе тоже не прозвучало.

— Нравится, — легко согласился я.

Тысячу лет назад я знал одно ремесло: собрать умелых воинов в одном месте и привести их туда, где придётся драться. Ничего другого я не умел, и уметь не требовалось. Это потом уже пришлось учиться управлять княжеством, царством, империей…

После Детройта прошёл год, и выдался он в целом мирным: строительство железной дороги, реформы, мелкая заварушка в Белгороде, и я даже понемногу научился радоваться растущим показателям в сводках. Дело нужное, взялся я за него сам и бросать не собираюсь. Только сегодня, стоя на четвереньках над картой, я поймал себя на том, что дышу иначе, чем всю прошлую осень. Впереди была война, и ничего лучше со мной за всё это время не случалось.

— Оно и видно, — отозвалась Ярослава. — Полгода ходил, будто в трусы горчицу насыпали. А сегодня ожил.

— Заметно?

— С другого конца комнаты.

Она помолчала и добавила с притворной жалостью к себе:

— Мне бы тоже хотелось на юг. В руке меч, в другой жезл. Заклинания ревут повсюду, враги разлетаются. Красота… Только север кто-то должен удержать, и это буду я.

Разговор на этом кончился, потому что Михаил, отпущенный на две минуты, обошёл подсвечник с фланга. Карту он взял снизу, за самый край, и потянул на себя обеими руками, всерьёз и с полной отдачей. Волга поехала складками, Жигули сложились гармошкой, дельта уползла под кресло, а сверху на всё это опрокинулась сахарница.

Я захохотал. Ярослава кинулась спасать карту, Михаил, испугавшись собственного успеха, сел на пол и вцепился в мою штанину, и следующие полчаса в доме великого князя Угрюмского обсуждали исключительно вопрос, кто будет подметать сахар.

— Ты спать сегодня собираешься? — спросила Ярослава, выгребая белый песок из ворса.

— Нет.

— Тогда велю принести чай, — она поднялась и забрала у сына часы, пока тот не пустил их в дело. — И карту в другой раз стели на столе, как взрослый человек.

Лето начиналось хорошо.

Двадцать четвёртого июня я поднялся над Волгой на вертолёте. Полулегальный бакинский керосин поступал исправно, машина под нами работала на полных оборотах, и в ноябре я о таком только мечтал. Скальд, наотрез отказавшийся лететь внутри, обогнал нас над Окой и до самой Самарской Луки держался чуть выше и правее, изредка сообщая, что некоторые предпочитают керосин только потому, что им судьба не подарила такие прекрасные крылья, и что они ему, между прочим, достались ему даром.

Летели мы низко. Под нами тянулась река, светлая от полуденного солнца, и на ней всё было при деле: у Нижнего Новгорода под погрузкой стояли четыре состава барж, между Казанью и Тетюшами шёл вверх лесной караван, у правого берега теплоход выгребал против течения, пятная воду дымом. Всё как всегда, всё живо, и я успел настроиться на эту картину.

Потом начались Жигулёвские горы. Они встали справа зелёной подковой, река ушла в обход, и через несколько минут впереди открылась цель моего визита.

Самару я увидел за двадцать километров.

Река ниже Жигулей была забита баржами. Они стояли на рейде вразброс, носами по течению, без буксиров, без движения, без людей на палубах, и я насчитал больше сорока, прежде чем сбился. У причалов не стояло ничего. Ковш перед элеватором пустовал, а сам он поднимался над берегом громадным белым коробом без единого признака работы: подэлеваторные склады с транспортёрами выгорели весной, и принимать зерно с воды городу было нечем. Ниже по берегу торчала чёрная гребёнка обгорелых свай. Дальше начинались тракты, и вот они меня добили окончательно: в конце июня, в разгар вывоза, на трёх дорогах разом я не увидел ни одного обоза.

Доклады Коршунова не врали. Город умирал, причём крайне стремительно, и разглядеть это можно было за одну минуту, ни разу не снизившись.

Про Ростислава Аничкова я без удовольствия думал всю дорогу. Правитель он был слабый, а если сказать совсем уж откровенно, дерьмовый, и слабость свою честно пытался возместить усердием: порт вооружил в четыре дня, посты расставил, катера вывел. Реку удержать не сумел, и это его погубило.

Конфликт этот начался, впрочем, ещё раньше. Осенью Киндяков предложил ему покровительство, и Аничков ответил отказом. Копию письма мне показывали. Читать её было неловко, как чужой дневник. Гордость сама по себе вещь неплохая, я и сам ею не обижен. Скверно, когда она подаётся вместо реальной силы.

Хуже войны оказалось другое. Коршунов положил мне на стол донесение, из которого следовало, что в конце апреля боярская дума потребовала у своего государя права договариваться с врагом самостоятельно, а к середине мая требовать перестала и просто начала. Пока что шли торги, и весь вопрос был в цене. Дальше напрашивался простой вывод. Сдача города лишь вопрос времени. Второй хозяин сидел выше по реке и платил не серебром, а соляркой. Снимут Аничкова свои непременно, без без шумных дворцовых переворотов, и месяца у него уже не осталось.

Человеку в таком положении можно предлагать что угодно. Он будет счастлив просто сохранить своё.

Сели мы на плац за арсеналом, единственное место в городе, куда вертолёт мог опуститься, не снеся крыш. Встречал меня не князь естественно, а какой-то полковник в мундире с обтёршимися локтями, и всю дорогу до кремля я смотрел по сторонам.

С реки несло тёплой кислятиной. Зерно в баржах прело изнутри, и в жару этот запах ложился на воду и держался над берегом, никуда не уходя. Приторный, тяжёлый, чуть хлебный, он въелся в город так основательно, что горожане его, судя по лицам, уже не замечали.

На перекрёстке у пакгаузов расположились человек тридцать артельщиков: в тени, на пустых поддонах, спиной к стене, с руками между колен. Мешки таскать было некуда, расходиться желания не возникало. Один дремал, откинувшись на стену. Проходя мимо, я поймал три взгляда, и ни в одном не было ни любопытства, ни злости, одна лишь усталая тоска.

Хлебная биржа стояла с забитыми крест-накрест дверями. С приклеенного в апреле объявления о закрытии дожди смыли половину букв, и осталось: «…до восстановления судоходства». Кто-то зачеркнул в нём буквы «од» заменив одной гласной и одной согласной, превратив в слово, милое сердцу каждого жителя Содружества.

Дружинники у ворот кремля держались прямо и глядели мимо меня. Униформа на них была вычищена, а сапоги стоптаны до бумажной тонкости. Жалованья эти люди не видели второй месяц и всё равно стояли на посту, при оружии и в форме. Двух таких я бы взял к себе не думая.

Во дворе, ближе к конюшням, собрались бояре. Восемь человек в хороших костюмах сбились кучкой, головами внутрь круга, и обсуждали что-то вполголоса и с интересом. Меня они разглядывали в открытую, без поклонов, оценивающе, и кто-то из них склонился к соседу, не сводя с меня глаз. К крыльцу, на котором ждал их государь, не подошёл ни один.

Такие сценарии я видел десятками, и всегда за месяц-другой до того, как хозяина выносили из дома вперёд ногами.

Аничков, предупреждённый о моём визите, вышел мне навстречу сам, и этого я, признаться, не ожидал.

Лет ему было под шестьдесят. Высокий, сутулящийся, с седой бородой клинышком и породистым сухим лицом, он носил дорогой летний льняной костюм, ставший ему великоватым в плечах, и держался очень прямо. Не спал он давно: это читалось по векам и по тому, как медленно он поворачивал голову.

— Ваше Высочество.

Поклон он отвесил строго по титулу, ни на палец ниже положенного.

— Род Аничковых не принимал Великих князей четыреста лет. Прошу простить, что встречаю вас в такой обстановке среди разорения.