Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 35

— По льду, — сказала она и села в кресле прямее. — Река встанет в декабре. По льду санным обозам не нужны ни пристани, ни фарватер, и от Нижнего до дельты можно пройти одним броском, пока никто не успел собраться.

Мысль была на первый взгляд логичная, но не учитывала банальный факт, которой княжне, никогда не бывавшей в южных широтах, знать было неоткуда.

— Волга встанет не вся, — сказал я. — У вас под Ярославлем по ней зимой катаются на коньках, а ниже Царицына лёд каждый год разный, и в самой дельте его иной раз не бывает вовсе. Значит, обоз дойдёт до середины пути и упрётся в открытую воду там, где у меня ни пристаней, ни своих людей. Дальше хуже: даже на льду есть границы. Берег чей был, того и остался, а лёд к нему приложен, и всякий, кто выйдет мне навстречу, будет так же прав, как летом. Прибавь, что зимой под ногами нет ни травинки и весь фураж придётся везти с собой. И главное: ждать до ледостава, значит подарить Вадбольскому полгода, а мерзавец потратит эти месяцы с толком, я его знаю.

— Криоманты, — не отступила Ярослава. — Посади десяток во главе обоза, и пусть намораживают дорогу перед колонной.

— Считал и это. Эссенции уйдёт больше, чем стоит вся кампания, а к дельте я привезу не магов, а выжатых досуха развалин, от которых в бою не будет никакого проку.

— Жаль, — отозвалась она. — В холода у меня всё выходит лучше.

Ложка со звоном улетела под кресло. Михаил проводил её взглядом, признал потерю невосполнимой и полез на карту сам, всей своей персоной, целясь коленом в Саратов.

— Молодец, — сказал я, снимая его с реки. — Ты сейчас сделал то, чего мне нельзя.

Ярослава фыркнула.

— И как ты собираешься это обойти?

— Никак. Обходят препятствие, а тут не препятствие, а правило. Правило я трогать не стану. Я просто сделаю так, чтобы оно ко мне не относилось.

Вернув сына на ковёр, я прижал ладонью загнувшийся угол.

— К тому дню, когда я двинусь вниз, эти земли не должны быть чужими. Ни одной чужой границы между моим берегом и дельтой. Сплошной коридор.

— Хочешь перекупить их?

— Такое не продаётся. У кого в городе порядок, тот под чужую руку не пойдёт ни за какие деньги, а кто в беде, тот пойдёт и даром, только беда по заказу не приходит, и ждать её мне некогда. Воевать мне нельзя. Значит, воевать будут за меня.

Она подняла бровь.

— Союзник, — объяснил я, — но не Бастион. Он суверенный государь и волен драться с кем ему угодно, а мне запрещено только начинать самому. Земли, которые возьмёт союзник, станут его землями, а он будет моим с потрохами: по его берегу мои полки пойдут по приглашению хозяина. По бумагам я не завоевал ничего.

— Красиво, — оценила Ярослава без всякого восхищения. — И держится на чужих людях.

— На чужой выгоде. Это надёжнее людей.

— Пока выгода не переменится, — не удержалась от шпильки жена.

Слабое место она нашла верно.

— Она и переменится, — согласился я. — Поэтому платить я буду чужой землёй. Своей не отдам ни пяди: она уже поделена и ушла в дело, а впереди чужой земли сколько угодно, и мне она пока не принадлежит, то есть не стоит ровным счётом ничего. Союзник возьмёт город, которого сам бы не взял и за десять лет. Город станет его, и должником с этого дня будет он, а не я.

— А когда возьмёт и решит, что дальше справится сам?

— На этот случай есть вторая половина. До первой победы я сделаю так, чтобы без меня он терял больше, чем мог приобрести самостоятельно. Он про это будет знать, и напрямую угрожать ему не потребуется. Довольно просто быть чертовски полезным: помощью с взаимодействием с Баку, проход по моей воде без пошлины, мой голос в Переславской Палате против его недруга. Пока он мне нужен, всё это у него есть.

Ярослава подумала и кивнула, приняв ответ целиком.

— Кто первый?

— Не скажу.

Она посмотрела на меня без обиды, скорее с интересом.

— Не из недоверия, — добавил я. — Порядок ходов поменяется трижды, прежде чем я сделаю первый. Пока он есть только у меня в голове и может поменяться. Замысел я тебе изложил целиком, ходы придут своим чередом.

Михаил добрался до сахарницы, снял её обеими руками и торжественно поставил на середину Каспийского моря. Угол карты немедленно свернулся в трубку.

— Он с тобой не согласен, — заметила Ярослава.

— Он голосует за перерыв.

Сахарницу я вернул на угол, карту раскатал заново и придавил её тяжёлым подсвечником, который сыну было не поднять.

— Теперь самое важное, — сказал я, — и оно не про войну. Дорога вниз идёт по нефтяным землям. Коробковское под Котовом, Жирновское, Арчединское — всё разведано, всё посчитано, всё чужое. Пока… И пока они чужие, я плачу за каждую бочку трижды: продавцу, перевозчику и тому, кто держит ворота в дельте.

— А когда перестанут быть чужими?

— Тогда у меня появляется своя сырая нефть. Толку от неё, впрочем, немного: перегонять её негде, своих установок нет и в ближайшем будущем не предвидится. Что там, я одних инженеров-химиков по всему свету собираю поштучно. Установки есть в Баку. Дорога в Баку идёт по той же самой реке.

Я поймал себя на том, что говорю быстрее обычного, и сбавил темп. В конце прошлого года я записал пять способов справиться с топливным голодом. Последним шла собственная добыча: налаживать её надо было с нуля, и упиралась она в годы усилий. Коридор до Астрахани закрывает этот пункт сам, не спрашивая меня: одним и тем же способом я получаю и месторождения, и путь к перегонным установкам.

Михаил в этот момент обнаружил цепочку от часов у меня на поясе и повис на ней всем весом. Требования были справедливые. Пришлось прерваться, отцепить часы и отдать их новому владельцу, а Ярослава, не сводя глаз с карты, перехватила добытчика за подол рубашки.

— Во что это встанет?

— Значительные деньги и целое лето. Бюджет на кампанию считает Германн, и лучше их потратить сейчас, потому что альтернатива выйдет дороже. Лето короче, чем кажется. Всё, что не решится до ледостава, простоит до весны: зимой я войско не двину ни по реке, ни по трактам. Значит, каждый, кто успел ко мне присоединиться, зимует один, без моей армии и на виду у соседей.

— Одно лето… — меланхолично повторила она. — Осенью ему будет полтора года. Постарайся успеть.

Упрёка в этом не было. Она назвала срок, на который я не мог повлиять, и потому я промолчал.

— Кто останется за тебя?

Вопрос был единственно правильный, и ответ на него я держал наготове.

— Есть на кого оставить. Разрядный и Военный Приказы знают поимённо двести с лишним воевод, а также знают, кто из них чего стоит. Вертикаль выстроена во всех девяти землях. Стрелецкие дозоры расписаны по маршрутам, склады пересчитаны, неприкосновенные запасы разложены по узловым городам. Я три года строил машину, которая работает без хозяина, и другого случая проверить, работает ли она, у меня не будет.

Проверок, впрочем, уже было. Две. Пока я брал Минск, старая знать на новых землях тихо топила указы, и Ярослава вылавливала виновных одного за другим; пока меня считали мёртвым за океаном, суздальский помещик Шубин открыто собирал соседей и объяснял им, что новая власть кончилась. Оба раза машина устояла хоть и не без шероховатостей.

Ярослава молчала дольше, чем требовалось.

— У отца тоже была машина, — сказала она наконец мрачно. — Её звали Павел Шереметьев.

Возразить было нечем, потому что она была права. Машина без хозяина работает ровно до того дня, когда кто-то внутри неё сообразит, что хозяин больше не нужен. Шереметьев годами носил Засекину бумаги на подпись и считал его деньги, и никто в Ярославле не назвал бы его подлецом до того злополучного утра.

— Поэтому наши владения я оставляю не только подчинённым управленцам, — сказал я, — но и человеку, которого нельзя перекупить, — и выразительно посмотрел на неё.

Она поняла сразу и радости не выказала никакой. Она привыкла к другому: командовать в поле, отдавать приказы и видеть перед собой людей, которые их исполняют.