Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 37

— Ваша Светлость, — я ответил вежливым полупоклоном, — род Платоновых четыреста лет назад принимал государей, а при моём деде — кредиторов, — ответил я. — Так что разорения при мне можете не стесняться.

Он моргнул и почти улыбнулся

В кабинете, куда меня провели, было прохладно и пусто: письменный стол, два кресла у холодного камина и снятые картины, повёрнутые лицевой стороной к стене. Продавать их пока не начали, но уже подготовили.

Слуга принёс воду и больше ничего.

— Чем обязан? — спросил Ростислав Данилович.

— Тем, что я приехал вас спасать. Не из благотворительности: мне нужен ваш берег, и целым он мне нужнее, чем разорённым.

Он выпрямился ещё сильнее, хотя, казалось, некуда.

— У города временные затруднения, — выговорил он ровно. — Спадёт вода, и бандитским лодкам негде будет прятаться в протоках. Мы это переживём.

— Спадёт, — согласился я. — Только выгонять из них ватаги нечем: катера ваши сожжены, дружина не получает жалованья, а ловить лодки на вёслах пехотой с берега не выходит ни у кого.

Аничков замолчал.

— Ваше положение я знаю не хуже вас и обсуждать его не намерен, — продолжил я. — Обсуждать буду то, чего вы не знаете. Неделю назад двое ваших бояр встречались с Киндяковым. Что именно они там обещали, я вам не скажу, зато скажу, чем это кончается: бумагой о добровольном сложении власти за вашей подписью и вашей могилой месяца через три, потому что живой князь без престола неудобен всем. И хорошо, если только вашей, а не всей вашей семьи.

Он взял стакан, отпил и поставил его на стол очень аккуратно, чтобы не звякнуло. Рука всё-таки дрогнула.

— Имена, — попросил он.

— Нет. Имена вам сейчас без надобности: тронете этих двоих, назавтра поедут другие четверо, и поедут уже открыто. Дыру в лодке пальцем не затыкают.

— Тогда чего вы хотите?

Вот тут я и выложил то, ради чего летел.

— Самара приносит присягу Угрюму и переходит под мою руку. С этого дня всякий, кто выйдет на вашу реку с оружием, выйдет против Великого княжества. У того, кто платит вашим ватагам, три города и дружина, собранная на речную войну. У меня девять земель, тысячи солдат, ратные компании и артиллерия, которую я вожу баржами, а не телегами. Киндяков считать умеет, я проверял. Симбирску с Сызранью и Ставрополем-Волжским мериться со мной нечем, и он это поймёт раньше, чем узнает новости. Ватаги воюют за деньги. Перестанут им платить, они разойдутся за неделю, потому что бесплатно за чужой город никто топором махать не будет.

— Как только я подпишу, он ударит, — сказал собеседник. — До Симбирска двести километров, до вас почти тысяча.

— Не ударит. Воюет он чужими руками, а ватаги на моего вассала не пойдут ни за какие деньги: за прошедшие месяцы они уже выучили, чем кончается трогать то, что принадлежит мне. Да за разбой я спрошу с их нанимателя. Своей дружиной он тоже не двинется: взять город мало, его надо потом удержать против меня, а на это у него нет ни людей, ни денег.

— Боярское дума не пропустит, — прокряхтел он. — За такое меня свергнут, не дожидаясь чужой армии.

— Присягу примете при полной Думе сегодня же. Принимать её и говорить при полном зале буду я сам. Много ли там людей, которые не слышали, чем кончилось во Владимире, Муроме, Костроме и Ярославле?..

Аничков не ответил, а я продолжил:

— Значит, объяснять придётся недолго. Даже самые тугоухие сделают правильные выводы.

Ростислав Данилович помолчал.

— Меня в городе назовут человеком, который продал Самару.

— Назовут, — согласился я. — А через год будут вспоминать не поспешно сказанное слово, а смотреть вокруг, например, на отстроенную пристань. Все города, что ко мне перешли, достались мне разорёнными или в упадке, и ни один таким не остался. Не верите мне — спросите во Владимире. Киндяков в эту войну вложился серьёзно. Возьмёт он пустой город и пустую казну, и поднимать их будет из того, что останется. Мне ваша инфраструктура не станет ярмом даже с учётом моих текущих капитальных затрат. Наоборот, она станет отличной инвестицией: через неё пойдёт мой хлеб и моё топливо.

— Дружина, — сказал он. — Мою дружину распустят?

— Вашу дружину поставят на моё довольствие, и первым же указом ей выплатят всё задержанное жалованье, а после перевооружат и отправят на переподготовку. Как и ваших Стрельцов, к слову. Кто захочет уйти, уйдёт с полным расчётом. Много ли таких найдётся, мне и самому любопытно.

Он открыл рот и закрыл, не найдя, за что зацепиться.

— Река откроется, — сказал он наконец, очень тихо.

— Река откроется. Ещё одно, что вам следует знать. Ваш хлеб пойдёт под моей охраной и будет застрахован на моих условиях. Я найду ему покупателя: желающих у меня хватает, и все они этой весной сидели без зерна. Ваши баржи разгрузятся, ваша биржа откроется, ваша казна снова начнёт получать пошлину с транзита.

— Страховщики уехали, — вставил он с горечью человека, который на этом уже обжёгся. — Обе конторы. Их не вернуть ни за какие деньги.

— Ваших не вернуть. Я приведу своих. Разница между нами не в красноречии, а в том, что за мою бумагу отвечает казна девяти земель, и полис на самарское плечо будет стоить не дороже, чем на муромское.

Дальше он слушал, не перебивая, и по лицу его я видел, что он верит каждому слову. Оттого и молчал.

— Какова, Ваше Высочество, цена обещаний всех этих? — с тяжёлым вздохом спросил он наконец.

— Цена жёсткая, и смягчать я её не буду. Титул князя Самарского остаётся за вами и переходит по наследству в вашем роду. Дворец, содержание, место на приёмах, герб на воротах — всё ваше. Править городом будет мой ландграф, и распоряжаться он будет всем: казной, дружиной, портом, судом. Человека я подберу вам грамотного, который будет радеть за эту землю, как за родную.

— Значит, я останусь номинальным князем…

— Да.

Я не стал ни украшать, ни смягчать. Он был взрослым человеком и заслуживал того, чтобы с ним говорили прямо.

— Роду вашему я обещаю покой и достаток, — добавил я. — И одно условие сверх того: никакой политики. Ни переписки с соседями, ни партии в Думе, ни ходатаев в Переславле. Начнёте, потеряете и вывеску.

— Совет при ландграфе, — попробовал он. — Хотя бы совещательный голос. Я знаю этот город сорок лет, а ваш человек не будет знать в нём никого.

Просьба была разумная и необременительная.

— Хорошо. Ландграф обязан будет вас выслушивать, и выслушает: город он освоит за три месяца, но ваш опыт и знание местных реалий это не заменит. Решать он станет сам, и спорить с его решением вы не будете ни в совете, ни вне его. Ваша работа теперь другая: жить долго и проводить время с внуками.

Собеседник кивнул. Он понимал не хуже меня, что голос без решения весит ровно столько же, сколько герб на воротах. Мне это не стоило ничего, а ему давало причину не считать себя обобранным дочиста, и за такую цену чужое согласие я готов покупать хоть каждый день.

Ростислав Данилович поднялся и отошёл к окну. Стоял он там долго, минуты две, и я его не торопил. Разговор восьмерых бояр был слышен даже отсюда, а из окна второго этажа Аничков наверняка видел и самих заговорщиков.

Рассуждал он трезво, и я примерно знал, что у него выходит. По одному раскладу он через месяц максимум лишался всего разом, вместе с родом, и об этом мы уже поговорили. По другому — он лишался власти, и только её. Разница между двумя итогами помещалась в одну подпись, и никакая гордость такой арифметики не переспорит.

Он повернулся, и я приготовился услышать вопрос про гарантии, про то, будет ли клятва взаимной, про размер содержания. Ошибся.

— Зерно, — сказал князь Самарский. — Сорок три баржи. Сколько из них ещё можно спасти?

Я встал и подошёл к письменному столу, где лежала его собственная речная карта, единственная вещь в кабинете, которую тут явно трогали каждый день. Аничков шагнул следом.

— В половине из них зерно уже сопрело снизу, — начал я. — Верхний в сухих трюмах цел. Буксиры я приведу свои, четыре штуки, они будут здесь к концу недели. Первым делом уводим те, что стоят с апреля: там зерно годится только на корм скоту и уйдёт за треть цены. Остальное вывезем и продадим под производство хлеба. Всего спасём двадцать восемь барж, может, тридцать, прочие — чистый убыток. Больше не обещаю.