Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 18

Княжеских гвардейцев просто так на частные палубы не отправишь, поэтому и родилась идея прикрытия с Северными Волками. О том, что через несколько недель из этой бумаги вырастет иск, я тогда ещё не знал.

Юрист придавил папку ладонью и добавил, не поднимая головы:

— Счёт открытый. С каждой ночью он растёт.

Зал шевельнулся. До этой минуты половина публики ждала спора о попранных правах Великого князя, о неприкосновенности границ и о том, куда всё это заведёт Содружество, а речь пошла о деньгах камышинского князя. Спор о сумме устроен иначе, чем спор о принципах. От суммы нельзя отмахнуться ссылкой на обычай, её приходится либо разбирать по пунктам, либо платить.

Обручев понял это быстрее своих юристов. Он отодвинул поданный ему лист и заговорил сам, игнорируя юриста, и говорил хорошо.

— Ловить разбойников на моей земле — дело моего Сыскного приказа, — он смотрел на председателя, а не на меня. — Я от этой обязанности не отказываюсь. Она моя, и никакого особого права посторонним на моём берегу не нужно.

Это был единственный настоящий довод за всё заседание, хоть мне и хотелось рявкнуть «Так какого же чёрта ты этого не делаешь⁈».

— Сколько ватаг взял ваш Сыскной приказ с открытия навигации, Ваша Светлость? — уточнил Стремянников.

Гурий Михеевич молчал, потому что ответ лежал у председателя со вчерашнего дня.

Доказательство мой юрист выстроил на двух источниках. Первый — наши собственные бумаги. После каждого нападения Волжское пароходное товарищество подавало заявление в Сыскной приказ Камышина, а на копии ставили отметку канцелярии о принятии. Никаких чужих архивов для этого не требовалось: бездействие доказывалось нашими же дубликатами.

Второй источник — сам князь Обручев. Переславская Палата вправе истребовать у ответчика документы, что она и сделала.

— Одиннадцать заявлений, — продолжил Пётр Павлович. — На каждом отметка вашей канцелярии о принятии. Ни повестки, ни вызова, ни отказа.

Далее он передал слово мне.

— Стоянки в ваших протоках стоят месяцами, — заметил я, — а исчезают за день до проверки. Потрясающая осведомлённость мелких душегубов о том, когда за ними выдвигаются блюстители порядка.

Обручев изобразил кислую мину.

— За две недели на баржи под этой охраной нападали дважды, и оба раза преступники сбежали на ваш берег, — я выдержал паузу. — Отбиваться мы умеем и сами. Чтобы окончательно ликвидировать угрозу, нам нужен доступ на ваш берег.

Председатель Векшин наклонился вперёд, показывая, что слушает внимательно.

— Вы не злоумышляете, Гурий Михеевич, — я говорил в сторону коллегии, а не ответчика. — Вы просто не справляетесь, и видно это по вашим же отчётам.

В неспособность его я не верил ни секунды, но умысел доказать не мог, а бездоказательное обвинение убило бы весь иск. И потому я потому ограничился тем, что стояло в его собственных отчётах.

Проиграв спор о деятельности Сыскного приказа, он использовал последний козырь, что у него оставался, и вопрос вышел по-настоящему неудобным.

— В рапорте моего пограничного разъезда записано ваше имя, — Обручев наконец встал. — Не название ратной компании, осуществляющей охрану, а ваше имя, Прохор Игнатьевич. Объясните суду, будьте добры, как среди наёмных бойцов на чужой реке оказался лично Великий князь Платонов?

В зале стало тихо.

— Всё очень просто, Гурий Михеевич. Я нанял Северных Волков для собственного удовольствия. Хотелось, знаете ли, поохотиться на речных разбойников. Они согласовали моё присутствие с собственными нанимателями из Волжского пароходного товарищества.

Тишина продержалась ещё пару секунд.

— На… разбойников, — растерянно повторил Обручев.

— На разбойников, — я посмотрел на него с самым честным лицом, какое у меня было. — Кабан и олень мне давно наскучили.

На задних скамьях кто-то хрюкнул в кулак и немедленно закашлялся. Судья слева от председателя опустил глаза в бумаги и держал их там дольше, чем требовало дело. Камышинский князь открыл рот, закрыл и посмотрел на своих юристов, а те очень внимательно изучали столешницу.

Первым не выдержал младший из них. Он поднялся, одёрнул пиджак и осведомился, известно ли истцу, что охота на человека законом не предусмотрена.

— На человека не предусмотрена, — согласился я. — Речной разбой в вашем княжестве, судя по отчёту вашего же Сыскной приказа, тоже не предусмотрен. Выходит, мы с вами квиты.

Хмыкнул уже кто-то из судей. Векшин повёл глазами по аудитории, и зал сделался очень тихим.

— И как охота? — непроизвольно вырвалось у Обручева.

Спросил он это раньше, чем подумал, и понял это сразу, а вопрос уже лёг в протокол.

— Три лодки за одну ночь, — я развёл руками, показывая, что похвастаться особо нечем. — На вашем берегу, полагаю, улов был бы богаче: там их больше.

Юрист сел, не дожидаясь разрешения. Обручев остался стоять, и было видно, что стоять ему теперь неудобно во всех смыслах.

Удовольствие я, к слову, действительно получал. Просто не то, о котором сказал вслух.

Не поверил мне, естественно, ни один человек в этом зале, включая председателя. Возразить тоже никто не смог. За последние века дворяне ставили на кон поместья в петушиных и собачьих боях, проигрывали целое состояние на скачках, стрелялись из-за перчатки прелестной девушки, поднятой не тем человеком, и в этом ряду охота на речных разбойников выглядела почти пристойным занятием. Уличить Великого князя во лжи означало сказать ему это в лицо при полном зале, а князь тот имел отменную репутацию по части дуэлей, поэтому никто не рискнул.

— Суд принял к сведению ваше объяснение, — обронил Векшин, и лицо у него при этом не дрогнуло.

Обручев постоял ещё немного и сел.

— У вас два пути, Ваша Светлость, — я повернулся к нему. — Либо вы компенсируете все понесённые убытки, и будете платить и дальше. Либо не мешаете тем, кто нанят это прекратить. Третьего я вам не предлагаю.

Он смотрел на меня очень долго. Две недели назад я честно предупредил его, и теперь он понял, что это не были пустые слова.

Обручев сделал свой выбор.

Платить он не согласился, и я на его месте поступил бы так же: счёт оставался открытым, а второго такого года его казна не выдержала бы. Палата закрепила его собственный выбор решением на две страницы. Бойцам ратной компании, нанятой охранять речные суда, дали право преследования на два километра вглубь от берега, с обязательным уведомлением местных властей по факту.

Механику Пётр Павлович проговорил отдельно, чтобы потом не спорили. Стоянки прячутся в протоках, а склады с припасами стоят на суше. Берег протоки юридически такой же берег, и двухкилометровая полоса накрывает стоянку вместе со всем, что при ней держат.

Клятву стороны принесли стоя, как здесь и заведено.

На крыльце я взял бумагу у Петра Павловича и посмотрел на неё против света. Победой я это не считал: разбойников на реке от подписи не убавилось ни на одного, а горючее, уведённое в апреле, никакая коллегия не вернёт.

В следующие две недели ту же бумагу подписали Ахтубинск, Вольск, Балаково и Царицын, и никто из них не спорил: судиться на условиях Обручева желающих не нашлось.

Первую неделю мая Дементий провёл на воде и ни разу за семь дней не спал дольше пяти часов подряд.

Отряд к тому времени развели по караванам. Пятьдесят четыре гвардейца, шесть групп, и каждая шла со своим конвоем от Астрахани до Мурома. Дорога в один конец занимала недели, так что в любой день одна группа только отваливала от астраханской нефтебазы, вторая ползла мимо Камышина, третья сдавала груз на муромском причале. Вместо поиска ватаг было решено устроить ловлю на живца. Бойцы охраняли конкретные баржи с топливом, и драка начиналась там и тогда, где нападали на них.

Гидромантов на каждый отряд выделили по одном-два человека, а речных людей к маю набралось полтора десятка, по одному на баржу, и платила им казна, причём щедро.