Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 17

Он прошёлся до дальнего окна и обратно, заметно припадая на левую ногу.

— С чего вы вообще решили, что это разбойники из моего княжества? — он попробовал другую интонацию, помягче. — Они с верхов, с самарских плёсов, с саратовских. Приходят, стоят неделю и уходят. Я их не звал и денег с них не беру.

— Верю.

— Тогда почему спрашивают с меня?

— Потому что берег ваш, Гурий Михеевич. Вы отвечаете за всё, что происходит на территории вашего княжества. Такова ноша государя, и другой у него не будет.

Тогда он зашёл иначе.

— А если я скажу, что на них за пять лет не подал жалобы ни один мой рыбак? Что они наших не трогают? Тут ведь у берегового человека своя арифметика, Ваше Высочество: пока ватага сидит в протоке тихо, холопы с ней уживаются, а тронь её, она вырежет полдеревни, и вдовы придут ко мне бить челом.

— Верю и этому. Ваша арифметика меня не касается. Мою я вам назвал, как и сроки.

Обручев остановился у карты и посмотрел на неё так, будто рассчитывал отыскать там спасительный ответ.

— Есть, знаете ли, такая вещь, как суверенитет, — произнёс он, не оборачиваясь. — Камышин никому не подчинён, и на моей памяти это никто не оспаривал. Обычай тоже чего-нибудь да стоит: такие дела разбирают через посредников, а не входят к хозяину без доклада и не назначают ему сроков в его собственном кабинете. Есть, наконец, Белая Палата, и там при желании спросят и с вас. Найдётся кому за меня вступиться, и не из любви ко мне: сегодня вы пришли ко мне, завтра к ним…

Он говорил ещё с минуту, и я его не перебивал. Возразить тут было нечего. Всё, что он назвал, действительно существовало и действительно работало, и к тому, что сказал я, никакого отношения не имело.

Именно на этом месте он и сломался. Не на угрозе, которой я не произнёс, а на том, что его слушают спокойно, до конца, с вежливым вниманием, и ничего от этого не меняется. Голос у него сел, и последнюю фразу, вышедшую тише первой, он договорил по инерции, потому что начал, а не потому, что верил в неё.

Он вернулся к столу и переложил какую-то книгу с угла на середину.

— Хорошо, — он выдохнул. — Допустим. А если я не успею? Что тогда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Через неделю узнаем, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Приготовился он услышать про дружину на границе, про перекрытую перевалку, про пожары в затонах — про всё то, что можно взвесить, обсудить с боярами и заранее подготовить. Ему сказали три слова, в которых не было ничего конкретного, но угрозой от них веяло такой, что собеседник сглотнул.

— Посчитаем… — повторил Обручев.

Объяснять я не стал. Не намекнул тоже.

— Всего доброго, Ваша Светлость. Не смею задерживать.

Этот укол вышел особенно острым, ведь задерживает кого бы то ни было в своём кабинете обычно его хозяин, а не гость.

Я повернулся и пошёл к дверям, и Дементий шагнул следом. Ответа я не ждал.

На лестнице позади щёлкнул замок кабинета, а уже во дворе до меня донеслось, как в доме кого-то громко зовут по имени.

[1] Леер — это туго натянутый трос, канат или металлический прут, закрепленный концами на судовых или иных конструкциях.

[2] Е́рик, Е́ричек — относительно узкая протока, соединяющая озёра, заливы, протоки и рукава рек между собой, а также с морем.

Глава 6

Машины и повозки на остров не пускали, и последние триста шагов до Переславской Палаты Правосудия я прошёл пешком по мокрому после ночного дождя мосту. Внутри всё было по-прежнему: выбеленные до рези в глазах стены и ни одного герба на них.

Заседание назначили на утро вторника, ровно через две недели после того, как я вышел из княжеского кабинета в Камышине.

Неделю Обручеву я, понятное дело, дал не на подготовку к суду. За это время он мог бы вычистить свои берега от головорезов и не попасть под иск, но не изобразил даже вялой деятельности. Прошло вдвое больше времени, а сделано не было ни-че-го.

Материалы для дела собирались с той минуты, как я покинул Камышин. Артём Стремянников считал убыток, а его дядя Пётр Павлович собирал доказательство того, что камышинский Сыскной приказ не делает ничего, и оба управились раньше, чем истёк чужой срок.

Гурий Михеевич сидел за столом ответчика между двумя юристами, в тёмном старомодно сюртуке, застёгнутом наглухо. Спину он держал прямо и на левую ногу больше не припадал, а может, просто не вставал. Через зал он поклонился мне первым, и я ответил тем же вежливым наклоном головы. Вежливость эта ничего не стоила ни ему, ни мне.

С начала навигации на Волге лилась кровь. Восьмого апреля ватажники зарубили двух охранников на баржах, что шли с моим топливом, у Балакова команду выбросили за борт посреди реки, и трое до берега не доплыли. Ни по одному из этих случаев камышинский Сыскной приказ не сделал ничего. И это ведь только атаки на мои суда, а страдали и многие другие. Люди гибли на участке реки, который Обручев называл своим, и никого из погибших он не считал своей виной: чужие работяги, чужой убыток, чужая беда…

Разбойник грабит, потому что это его ремесло, и его не остановит ничто кроме пеньковой верёвки. С хозяина берега спрос другой. Обручев про эти ватаги знал и не трогал их, попустительствуя им, пока грабили посторонних купцов, а такое молчание душегубы всегда воспринимают как разрешение. Кто собирает с реки пошлину, тот отвечает и за то, что на ней делается, иначе пошлину не за что платить.

Коршунов допускал и худшее. Возможно, князь с этого промысла кормится напрямую, только доказательства такого сговора пока не нашлось. Не просто ведь так уважаемый Гурий Михеевич обронил «Я их не звал и денег с них не беру». До того момента у меня и мысли подобной не возникло.

Так что вражда между нами началась ещё до того, как я переступил порог его кабинета, даже если Обручев о ней не догадывался, рассчитывая на разговор двух государей, которым нечего делить.

Судебная коллегия вошла ровно в восемь. Председательствовал Векшин, сухой старик с непропорционально длинными кистями рук. Голоса он за всё заседание не повысил ни разу.

Охрану на баржах по документам несёт ратная компания «Северные Волки». Компания после переезда из Твери приписана к моим землям, её люди — мои подданные, и говорить за них здесь могу только я. Пётр Павлович уложил это в три фразы, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.

Право стоять в этом зале у меня имелось ровно по одной причине. С момента обретения взаимопонимания с Сушковым охрану на судах Волжского пароходного товарищества по договору несёт ратная компания «Северные Волки», и мои гвардейцы записаны в ней ради прикрытия. Компания приписана к моим землям, её бойцы — мои подданные, однако Переславская Палата разбирает только экономические споры государей. Ни судовладельцев, чьи баржи пропадают на Волге, ни Северных Волков, сюда бы просто не впустили. Чтобы иметь возможность говорить от лица моих пострадавших подданных в суде нужно было доказать именно экономический ущерб, причём вызванный действиями другого правителя.

Для этого нам пришлось задним числом подписать фиктивную версию договора, где Северные Волки отвечают перед хозяином судов за груз, который не сберегли, и за каждое удачное нападение платят товариществу неустойку. Это демонстрировало, что успешный разбой наносит прямой ущерб ратной компании, что и позволило мне предъявить иск князю Камышина, из-за бездействия которого на его землях расплодились бандиты.

Проверить бумагу можно было только по бухгалтерским книгам товарищества, а книги эти лежали в Нижнем, в чужом княжестве, и никто бы их Обручеву не открыл.

Пётр Павлович уложил это в несколько фраз, озвучил прямой ущерб от пропажи барж, а также размеры неустойки, и трое судей из семи кивнули прежде, чем он договорил.