Император Пограничья 30 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 19

Половодье держалось. Вода залила берега вместе с кустарником, и лодка проходила там, где летом сухо, так что уйти от погони можно было почти в любую сторону. Бакены сорвало ледоходом, привычные ориентиры скрылись под водой, и карта помогала мало. Нос и скулы у Дементия обгорели, ладони загрубели, а нагрудник из сумеречной стали он бросил в каюте на второй день и больше не доставал.

Порядок был один на все шесть групп. Нападение отбивали на палубах и конвой при этом не останавливали: буксир шёл прежним ходом, половина группы оставалась при баржах. Вторая половина садилась в катер и шла за теми, кто уцелел и уходил в протоки. Гнались не ради самих лодок, а ради места, куда они приведут: у каждой ватаги на берегу был склад с припасом и запасными лодками, и жечь требовалось его. Ради права беспрепятственно сойти на чужой берег Великий князь и ездил в Переславль. Заканчивалось всё на суше, обычно к рассвету.

Сам Дементий шёл с третьим караваном, тем, что вышел из Астрахани. Про остальные пять он знал из донесений, которые собирал на стоянках.

Ниже Вольска, в ночь на третье мая, на его головную связку вышли три лодки. Отбились за минуту с небольшим: одну лодку Шадрин перевернул волной, две ушли в темноту. За ними Дементий и повёл катер, а рядом стоял Мирон и подсказывал повороты раньше, чем те открывались.

— Левее держи, лейтенант, — говорил тот, не оборачиваясь. — Ход здесь есть, только он не там, где вода посветлее. Там песок.

— Откуда знаешь?

— По кустам видно. На песке ива низкая, а где глубоко, там она в рост человека.

Гвардеец на руле глядел на те же кусты и не видел ничего, а Дементий глядел и запоминал.

Стоянку нашли в полукилометре выше устья, у самой воды. В два километра, отмеренные Палатой, она укладывалась с запасом, и уведомление в вольский пост Дементий отправил ещё с борта. Людей на месте не застали: ушли пешком, побросав хозяйство — двенадцать бочек с горючим, мешки с мукой и солью, бухты каната, две запасные лодки на подпорках и навес с постелями из старой парусины. Лодки разбили топорами, бочки загрузили на катер и постепенно перевезли на баржу, остальное подожгли. Горело долго, и вонь стояла такая, что Тарас, оказавшийся ближе всех, полдня потом отплёвывался.

Пленных не брали.

Задачу Дементию поставили простую: не пересажать ватагу, а сделать её промысел невыгодным. Пленные тут были только помехой. Конвой, чужая тюрьма и разбирательство отняли бы лишние дни и половину людей, а караван при этом стоял бы на воде и ждал. Уведомления в ближний пост Дементий отправлял исправно, а выживших после себя не оставлял.

Пятого мая под Балаковом взяли на абордаж пятый караван, шедший в двух сутках позади. Донесение пришло к Дементию вечером шестого. Старший той группы отбился без потерь, прошёл по следу до протоки и застал стоянку в процессе сбора. Эта была последняя ошибка той ватаги в этой жизни.

Слухи по реке расходились быстрее лодок, и работало это в обе стороны. Количество нападений сократилось значительно.

Отряд за эти дни стал другим, и перемену Дементий видел по мелочам.

Гвардейцы перестали хвататься за леер на волне и ходили по мокрому железу так же ровно, как по плацу. Тяжёлый доспех оставили в Муроме, взяли облегчённый и приноровились бить сверху вниз, через борт, по рукам и головам тех, кто лез.

Гидромант Аким Шадрин постепенен набирался боевого опыта, научившись считать резерв. В апреле он тратил четверть запаса на одну лодку, и Дементий это помнил хорошо.

— Раньше я её всю поднимал, — объяснил гидромант, показывая ладонью что-то похожее на горб. — Красиво, а глупо. Теперь бью узко, под край борта. Лодка ложится боком, гребцы летят с банок, и стоит мне это впятеро дешевле.

Тихон Плахов гасил любой огонь, а перед схваткой поливал палубу, чтобы искре не за что было взяться, и за неделю не дал вспыхнуть ни одному фонарю.

Раненые были: Тарасу распороли багром бедро, Лука сломал палец о чужой затылок, неудачно ударив, и потом ещё долго шутил, что у бандита, небось, башка была чугунная. Убитых не было ни одного, и ни один караван не опоздал и не потерял свой груз.

Дементий поймал себя на том, что перестал мысленно оглядываться на государя, обретя уверенность в качестве командира.

Пару дней назад одна лодка нарочно потянула погоню на залитую отмель, забирая всё левее, и половина группы уже смотрела ей вслед. Дементий развернул катер и пошёл за второй, гружёной, которая тихо уходила вниз вдоль самого берега. Достали её через десять минут, и уйти не смог никто.

Раньше он бы спросил разрешения. Теперь спрашивать было не у кого, а главное, не о чем: реку он читал сам и лучше любого офицера, которого посадили бы на его место месяцем раньше.

Под Белгородом, где он брал ряженых в чужой гвардейской форме, было проще: там противник хотя бы притворялся кем-то. Здешние не притворялись никем и дрались отчаянно, без выучки и без надежды. К концу недели Дементий думал о ночных выходах спокойно, как о ремесле, которому обучился и в котором пока не ошибался.

Работа шла хорошо.

В Угрюм я вернулся к концу первой недели мая, и река отпустила меня почти сразу.

Михаил встретил меня в дверях на своих двоих, качаясь, как матрос в шторм, и с полным намерением идти дальше, чем ему разрешали. Ярослава стояла в трёх шагах позади и ловить его не собиралась, пока он держался. Полчаса я не думал ни о баржах, ни о протоках вовсе.

Потом жена всё-таки взяла со стола переславскую бумагу и прочла её от начала до конца.

— То есть теперь мои Волки по этой бумажке будто бы гоняются за речной швалью, — она не подняла глаз от листа, — а нанял их Великий князь ради развлечения.

— Именно так и записано, а протокол врать не будет, — я улыбнулся. — Смотри, какая большая там печать.

— Прохор… — Ярослава оторвалась от листа и глянула на меня в упор. — Мои люди столько лет зарабатывали себе имя. Штурмовые операции, зачистка укреплений, и ни одного своего, брошенного на поле. А теперь в переславском протоколе стоит, что нас нанимают вместо скоморохов для княжеской потехи.

— В протоколе стоит, что твоя компания получила право высаживаться с оружием на суверенный берег чужого княжества, — я забрал у неё лист. — Такого права нет ни у одной ратной компании Содружества. За такую строчку твой отец отдал бы половину дружины.

— Эту выходку я тебе ещё припомню, — усмехнувшись, Ярослава всучила мне лист обратно и поцеловала, прикусив губу.

Коршунов принёс сводку в понедельник утром и разложил её по привычке картой, а не столбцами.

— За неделю по участку от Камышина до Балакова пусто, Ваше Высочество, — доложил он. — Три стоянки сожжены, четвёртая брошена сама. Часть лодок ушла вверх, за Сызрань, часть людей осела по деревням. Мы им сделали промысел убыточным, ядрёна-матрёна, а убыточный промысел на реке долго не живёт неделю, люди разбегаются сами.

— Причину роста количества ватаг нашли?

— Так точно, — Родион положил передо мной обугленный кусок клёпки с клеймом. — С двух сожжённых стоянок. Бочки казённые, клеймо симбирской топливной базы. Понятно, что могли и перелить, но мы их сразу в нескольких стоянках нашли.

— Дальше.

— Дальше совсем просто. Похоже, что ватагам платят не деньгами, а соляркой. Возит её по берегам человек по фамилии Аксаков, а сидит он на жалованье у князя Киндякова.

Сызрань и Симбирск… Я подошёл к карте.

Складывалось скверная картина. Киндяков стянул бандитскую вольницу к Самарской Луке и кормил её топливом, лодок набралось больше, чем он был способен удержать, часть вышла из-под руки и пошла грабить всех подряд. Под эту раздачу и попали мои баржи. Чужая война невольно втянула в себя и мои интересы, и поначалу лезть в неё мне было не с руки, но так было ровно до того момента, когда погибли люди и исчез мой груз.

— Что будем решать? — Коршунов ждал у карты.

— Будем думать. Неделю назад мы не знали даже, кто нам мешает. Теперь хотя бы есть фамилия.