Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 41

— Я предлагаю иное. Не петлять между сильными, втягивая голову в плечи на каждой границе, а встать за той силой, которой сторонятся остальные, — зал тянулся за каждым моим словом. — Закроет Астрахань ворота перед городом Великого князя — потеряет больше моего. На юг идут мои лекарства, моя Сумеречная сталь, мои ткани, и без них самой Астрахани придётся туже, чем вам без её рынка. Пусть попробует, коли дурости хватит. Нейтралитет хранит вас ровно до тех пор, пока вы добыча. Перестаньте быть добычей — вот, что я предлагаю. А ловчить с вами перестанут в тот день, когда за вашей спиной встану я.

Сев так же буднично, как поднялся, я оглядел собравшихся. Не уговаривал, не обещал особых поблажек, не покупал голоса. Просто назвал вещи своими именами и оставил людям увидеть самим то, что они и без меня знали, да вслух сказать боялись. Купец — порода тёртая, его лестью и обещаниями не купишь, этому их учат с пелёнок. Зато просителя от хозяина они отличают за версту. А перед ними сейчас сидел не проситель, клянчащий голоса, а человек, на которого имеет смысл опереться. Почуяли они это раньше, чем успели прокрутить в голове мои слова.

Голосовали открыто, поднятием руки, как здесь и водилось. Четырнадцать «за», шесть «против». Решение прошло.

Шестеро остались против, и это меня скорее успокоило. Совет, проголосовавший единогласно, врёт либо себе, либо мне. Шесть упрямцев — признак того, что считали честно.

Лукьянов руки не поднял, остался при своём — таких за один вечер не переубедишь, да я и не рассчитывал. Зато трое из его шести, что качались, перешли на другую сторону. Перешли не оттого, что им пообещали денег, а оттого, что услышали иное: безнаказанно отодвигать их от кормушки больше не выйдет.

Иван Мальцов поймал мой взгляд и едва заметно наклонил голову. Я ответил тем же. Ещё один кусок карты лёг мне в ладонь, и лёг сам, по доброй воле, а отданное по доброй воле держится крепче отнятого силой.

Конец октября выдался серым и сырым. За окном кабинета третьи сутки сыпала морось, голые берёзы чернели намокшими прутьями, и под такую погоду славно думалось о вещах основательных, не терпящих суеты. По длинному столу разложены были папки, таблицы, переплетённые сводки, а кругом сидели те, кому я доверял считать и докладывать без прикрас.

Доклад по пилотному эксперименту привезли двое — бояре Воскобойников и Морозов. Мирон Никонович, грузный, отдувающийся с дороги, уже разложил листы по правую руку и привычно, в который раз, пригладил пятернёй редеющую макушку. Морозов молча сел рядом и сцепил пальцы, поведя зелёным глазом по чужим столбцам — для проформы, не более: все эти цифры он держал в голове, и сверяться с бумагой ему было незачем. Кроме них двоих за столом сидели мои подчинённые. Артём Стремянников прижал к колену тонкую кожаную папку, прямой и собранный. Германн Белозёров осел напротив, и в прищуре его читалась готовность отыскать подвох даже в самой доброй из вестей; хорошим цифрам этот человек не верил из принципа. Аглая Ягужинская расположилась с краю, и блокнот на её колене пестрел убористым бисером.

— Начинайте со служилых хозяйств, — сказал я.

Полгода на пробных деревнях проверяли одно: можно ли заменить барщину и оброк арендой так, чтобы не разорить ни мужика, ни хозяйство, — и какая из трёх ставок для этого годится. Вольная, с казённым потолком или твёрдая от доходности. Причём проверки шли на двух типах помещичьих хозяйств: тех, где дворянин толком не следит за сельским хозяйством, положившись на управляющего и не вкладывая в него средства, а также крупных помещичьих хозяйств с развитой инфраструктурой.

Воскобойников прочистил горло и зашуршал страницами.

— Земли рыхлые, бесхозные, барин туда годами носу не казал, всё отдавал на откуп управляющему. Рост на них невелик, зато ровный, без срывов, а в первый сезон надёжность дороже любого громкого рывка, — палец агронома пополз по столбцам. — Там, где пашут по старинке, без артефактной техники и без алхимии Зарецкого, один лишь перевод с барщины на аренду поднял урожай на пятнадцать-двадцать процентов. Одним тем, что мужик гнёт спину теперь на себя, а не на барина. Где сверх аренды раздали плуги Арсеньева и алхимические концентраты — сорок, а где и все пятьдесят процентов. Доход дворов поднялся на четверть, местами и на треть, — он перевернул лист. — А что мне особенно греет душу — торговые сделки в этих деревнях утроились. Крестьянин, переведённый с барщины на аренду, перестал зарывать зерно в яму. Везёт на рынок, продаёт, а на выручку чинит крышу, удобряет поле, заводит вторую лошадь. В своё человек вкладывает. В чужое — нет.

— Иначе и не бывает, — кивнул я. — Теперь по крупным.

Слово взял Морозов. Говорил он суше, без тепла Воскобойникова, зато ни одной лишней детали.

— Хозяйства с инфраструктурой, Прохор Игнатьевич показали рост куда более заметный, — криомант развернул свои таблицы. — Урожайность дотянулась до уровня лучших хозяйств Содружества, я сверял с тем, что своими глазами видел в Костроме и под Тверью. Аренду тут ввели, не тронув ничего прочего: мельница, элеватор, агроном, артефактная техника — всё осталось при барине, в одних руках. Крестьянин вместо барщины платит аренду, и доход подрос у обоих, у помещика и у мужика, — он постучал пальцем по строке. — Главное же вот в чём: техника не простаивает. Плуг, что на пяти мужицких гектарах девять десятых времени пылился бы без дела, на помещичьих пятидесяти пашет в полную силу и окупается. Агрономы при работе, склады полны. Хозяйство устояло цельным: аренда его не расшатала, а, против ожиданий, заставила прибавить.

Я слушал и складывал услышанное с тем, что давно выстроил в голове. Полгода назад эти двое сидели в тех же креслах и втолковывали мне: раздробить крупные хозяйства на мелкие наделы, значит заморить голодом половину моего княжества. Я их выслушал, и на свет родились две формы вместо одной. Теперь цифры подтверждали, что мы не промахнулись. Хорошо, когда осторожность умных людей оказывается не пустой перестраховкой, а расчётом, — в моём ремесле такая роскошь выпадает редко.

У всякого торжества, правда, своя изнанка. Геоманты за три дня выводили мне насыпь, на которую артелям с лопатами ушли бы недели. И при всём этом мы не могли уговорить пахарей выпить эликсир выносливости, который, слово монарха, не собирался награждать их внуков хвостами. Землю я завоёвывал быстрее, чем побеждал упрямые людские привычки, и убеждался в этом всякий раз заново.

— По ставкам что? — спросил я. — Мы гоняли три модели. Докладывайте без жалости, мне нужна правда, а не утешение.

Морозов и не думал жалеть.

— Свободная, договорная ставка, Прохор Игнатьевич. Шесть деревень под неё, три рыхлых, три крупных, — Никита Дмитриевич чуть поморщился. — На первых вышло худо. Барину терять нечего, хозяйства за душой никакого, а мужик крепостной и податься ему некуда — вот все трое и задрали ставку до небес. Двое перегнули вовсе: обобрали дворы до нитки, мужик надорвался, недоимка к концу сезона поползла вверх, и доход у самих помещиков просел сильнее, чем если бы брали по совести. На крупных вышло мягче, да и то не от доброты. Тут барину невыгодно разорять работника: мельница, элеватор, поля — всё держится на его же мужике, передавишь — встанет всё хозйство. Двое распорядились с умом, а третий по жадности задрал и сам же сел в лужу — люди надорвались, и через его мельницу урожай пошёл жиже. Куда ни кинь, Прохор Игнатьевич, свободная ставка покуда крестьянин не имеет воли — это не рынок, а грабёж.

Боярин зашелестел страницами.

— Ставка с казённым потолком на служилых помещиках особой беды не наделала: грабить барину нечем, инфраструктуры нет, а мужику от низкого потолка даже полегче. На крупных вышел провал. Потолок задали низкий, и помещику стало невыгодно держать мельника, чинить колесо, платить агроному — он и махнул рукой. Две мельницы временно остановлены. Если не запустят, через год сгниёт дерево, ровно как мы и предсказывали: дешёвая аренда убивает как раз то, ради чего эти хозяйства и берегут, — он помолчал. — Фиксированная ставка от доходности земли сработала лучше двух прочих, и на служилых, и на крупных разом. Считают её от того, что земля и впрямь даёт, и барину нет резона ни грабить, ни бросать дело. Одна беда — бумаги вдвое больше. Каждый надел оцени, каждую доходность выведи, каждый договор сведи. У аудиторов Стремянникова от этого прибавилось седины.