Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 42

— Ещё одна такая реформа, Прохор Игнатьевич, и моим сотрудникам можно будет не платить выходного пособия, — сухо вставил Артём. — Поседеют и уйдут на покой сами, досрочно и добровольно.

Ухмылкой я показал, что оценил его о́строту.

— Один сезон — ещё не доказательство, — подал голос Белозёров, и в нём слышалась знакомая осторожность. — Простите, Прохор Игнатьевич, но смолчать не имею права, иначе грош мне цена, как казначею. Мы видим один яровой урожай. Озимые лягут только через полгода, и как они лягут, никто не скажет. А выдайся неурожайный год, он перевернёт всю эту картину вверх дном. Цифры сегодня и впрямь хороши. Сколько лет я держал казну и усвоил: красивые числа первого года частенько оборачиваются дырой к третьему.

— Прождём два года — упустим момент, — отрезал Стремянников. — При всём почтении к вашему опыту, Германн Климентьевич. После Детройта Его Высочество на самом гребне волны. Вся страна смотрит на победителя Абсолюта, и сейчас вам поверят на слово, как не поверят ни прежде, ни после. Через год этот капитал прогорит сам собой — его сожрут новые заботы, новые враги, новые слухи. Политический пар уйдёт в свисток, и останемся мы с великолепными таблицами, которые уже никому не нужны.

Глава Информационного приказа Ягужинская подождала и заговорила ровным голосом, отшлифованным за годы переговоров. Четыре месяца она напирала на меня, добиваясь, чтобы схему огласили целиком, и теперь напирала снова, только мягче — время наконец играло за неё.

— Каждый месяц нашего молчания, Прохор Игнатьевич, — это месяц, отыгранный в пользу Юсупова, — тона она не повышала, и оттого слова падали жёстче. — Пока цифры лежат у нас под сукном, белгородский князь и те, кто стоит за ним, занимают эфир без помех, выдумывая всякие небылицы. Нарратив сегодня в его руках, не в наших. Мне нужна ясность, мне нужно чем перехватить разговор. Каналы у меня готовы, люди готовы, истории готовы. Недостаёт одного — вашего слова, что правдой можно бить в открытую.

Я молчал. Перебирал взглядом колонки, тянул время, давал трём чужим правдам утихнуть у себя в голове, и ни одна не желала уступать. Белозёров был прав: один сезон не доказывает ещё ничего. Прав был и Стремянников — время уходит, и после Детройта второго такого кредита доверия мне не дадут ни свои, ни чужие. А мысль Ягужинской била без промаха: каждый мой месяц молчания падал прямиком в карман белгородскому князю. Когда правы все разом, выбираешь не по правоте, а по тому, чем готов рискнуть.

— Решаем так, — я уронил это негромко, и за столом сделалось тихо. — Указ о масштабировании аренды издаём на днях, как изначально и планировали: по всем землям разом, без единой оговорки, — взгляд мой остановился на Белозёрове. — Передачу земли в руки крестьян, ту, что назад уже не отыграешь, запустим через полгода, однако грядущую реформу провозглашаем целиком уже сейчас, всю до последнего пункта, чтобы княжества знали, к чему идут. За эти полгода как раз дождёмся полного цикла, соберём озимые, столкнёмся с неурожайным годом, если тот на нас свалится. Германн Климентьевич прав в главном: с необратимым спешка только во вред. За эти полгода и подготовим фундамент под большую реформу, чтобы княжества не переломились на распутье, как гружёная телега на размытой колее. Наберём больше аудиторов, доработаем механизм выдачи подъёмных крестьянам, критерии отнесения помещика к служилому или земельному дворянству, а также порог урожайности, ниже которого помещик лишается налоговой льготы. В общем, всё то, без чего наша реформа не заработает.

Белозёров выдохнул всей грудью, и плечи у него заметно опустились.

— Ставку, — продолжил я, — используем фиксированную от доходности земли. У Никиты Дмитриевича такая и показала себя лучше прочих. С правом договорной надбавки сверху там, где помещик даёт не только землю, но и мельницу, технику и агронома. За доступ к развитому хозяйству крестьянин и платит сверху. И с жёстким потолком — страховкой от тех троих, что задирают цену, едва почуют слабину. От каждой из трёх моделей берём то, что в ней сработало, и сшиваем в одну.

Стремянников торопливо черкнул что-то, кивая каким-то своим мыслям. Морозов медленно опустил голову: похоже, такого решения он и дожидался.

— Полное объявление, — я перевёл взгляд на Ягужинскую, — состоится на днях. Вместе с итогами пилота, со всеми цифрами разом. Заводи свою машину, Аглая Геннадьевна. Бить будем правдой, и бить наотмашь.

В её глазах что-то мелькнуло холодное удовлетворение профессионала, которому наконец развязали руки.

Когда с указом покончили, Никита Дмитриевич придвинул ещё одну стопку листов.

— Остался вопрос, Прохор Игнатьевич, который сам собой не решится. Вы его как раз затронули — разбор помещиков по разрядам служилого или земельного дворянства, — он разложил листы. — Земельные комиссии вели сортировку одновременно с пилотом, по всем тогда ещё шести княжествам, по трём новым придётся считать отдельно. Критерии у нас вышли простые и проверяемые: держит ли агронома или толкового управляющего, вкладывал ли значительные деньги в хозяйство за последние пять лет, выше ли у него урожай среднего по княжеству, есть ли мельницы, склады, переработка.

— Цифры, — сказал я.

— Предварительные, по шести княжествам. — Морозов сверился с листом. — Настоящих хозяев выходит процентов пятнадцать-двадцать. Тех, кто держит управляющего, не вникая в дела, тридцать-сорок. А чистых рантье, что осели в городах и попросту снимают денежки, сорок, местами и все пятьдесят. Половина дворянства, Прохор Игнатьевич, землю в глаза не видела.

Цифра меня не удивила. Я и без всяких комиссий знал, до чего выродилось сословие за тысячу лет: лучшие люди нации, поставленные защищать землю и кормиться с неё по праву службы, в большинстве своём измельчали до нахлебников с гербами. Удивляло обратное, что настоящих хозяев набралось целых пятнадцать процентов. Значит, не всё ещё прогнило.

— Загвоздка вот в чём, — продолжил Морозов, и по тону я уже понял: сейчас пойдёт настоящий вопрос, а не гладкий доклад. — Серая зона широка. Иной человек хоть тресни не влезает ни в одну графу — взять хоть помещика, что осел в городе, землю обходит за версту, а сам держит толкового управляющего, и хозяйство при том крутится как часы. Урожай отменный, мельница молотит, склады ломятся. Так он кто? Рантье или земельный дворянин?

— Год не казал глаз в имении — рантье, — ответил я, не раздумывая. — Хоть бы и золотой у него управляющий. Льгота положена за службу земле, а не за ловкость нанять того, кто служит вместо тебя.

Морозов качнул головой. Спорил он не из упрямства, а по делу, и это было видно.

— Не соглашусь, Прохор Игнатьевич. И вот почему: управляющий иной раз толковее самого барина, я таких на своём веку повидал не одного и не двух. К чему ломать то, что и так работает, кормит людей и горя не знает? Погоним помещика служить, так он с досады рассчитает управляющего, толковое хозяйство осиротеет и за пару лет рассыплется из одной обиды. Кому от этого прок?

Я уже готов был рубануть сразу, привычно, с плеча. И осёкся. Морозов говорил правду — неудобную, не лезущую в мою стройную схему, корявую, но правду. Не всякое в этом мире чинится одним правилом, и не всякий узел рубишь, как сухую палку, одним махом. Иной держишь в ладони, поворачиваешь так и эдак и ждёшь, пока он сам не покажет, с какого боку у него слабина.

— Беру паузу, — сказал я, и Морозов осёкся, такого не ожидая. — Вопрос ты задал верный, Никита Дмитриевич, а ответа у меня с ходу нет. Подумаю. Либо заведём особую графу и станем смотреть не на то, наезжает ли барин в имение, а на то, что творится у него на полях, либо привяжем льготу к самому хозяйству, в обход человека. Дай мне неделю. За столом решается не всё, иное покажет одна лишь практика, а лепить кривое правило ради того, чтобы закрыть в таблице пустую клетку, я не стану. Себе дороже.

Боярин медленно наклонил голову. В этом скупом кивке было больше уважения, чем в десятке торопливых поддакиваний, какими меня обычно осыпали за иным столом. Трудный вопрос он принёс и получил честное «не знаю» вместо гладкой отговорки.