Император Пограничья 27 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 40

Договорив, он отложил бумаги на середину стола и оглядел зал. Раскол наметился раньше, чем кто-нибудь успел раскрыть рот.

Читать настрой по лицам я научился задолго до того, как стал императором. Неумеющий разбираться в людях ярл до конунга не дорастает. Восьмеро придвинулись к братьям Мальцовым, кивали в такт, заглядывали в бумаги с одобрением людей, которые свою выгоду давно подсчитали и остались довольны итоговым балансом. Шестеро других купцов сбились в угол поодаль и переглядывались, как сговорившиеся стоять насмерть. Ещё шестеро сидели посередине, между двумя берегами, и вот их лица я изучал пристальнее прочих — решали сегодня именно они.

Поднялся первым не кто-то из несогласных, а сам Иван. Бить решил, видно, пока чужие доводы ещё не прозвучали.

— Вот наш гроссбух за минувший год, — ладонь Ивана прихлопнула толстый переплёт в потёртой коже, и он толкнул его на середину стола, всем на обозрение. — А рядом положу другие числа, чтобы каждый расслышал. Владимирские и костромские купцы торгуют между собой без единой пошлины с того дня, как Его Высочество снёс внутренние таможни. Их оборот за год удвоился. А наш где стоял, там и стоит: мы-то платим дважды, на въезде и на выезде, на каждой меже, и заведено так издревле.

Бородач дал своим словам осесть, прежде чем добить:

— Свобода — это хорошо, кто спорит. Да только сыт ею не будешь и в амбар не положишь. Удвоенный оборот, вот что стоит на кону.

Часть стола одобрительно загудела. Двое из середины качнули головами, и от меня это движение не укрылось. Принцип греет душу, выручка греет карман, и торговец подсчитывающий сальдо, давно усвоил, какое из двух видов тепла надёжнее.

Из угла несогласных, не торопясь, поднялся сухощавый человек лет пятидесяти — цепкий взгляд, бородка клином, ладони, смолоду привычные к чужому серебру. Лукьянов, купец второй гильдии, как значилось в сводках Коршунова. Поднявшийся определённо имел немалый авторитет, потому что зал, едва его руки легли на столешницу, подобрался и притих, ловя каждое слово.

— Мы свободный город, Иван Евграфович, — говорил он размеренно, без нажима. — Деды наши создавали этот город и этот совет не ради красоты, а чтобы не гнуть шею ни перед одним князем. Ни перед владимирским, ни перед рязанским, ни перед кем. Теперь мы, по твоим словам, входим в союз, а по правде нас поглощают. Его Высочество обещает самоуправление, и обещает, я верю, от чистого сердца. Только аудиторы для поездки к нам уже пакуют вещи, в точности как это было в Костроме и Ярославле. А там, помяните моё слово, Великий князь возьмётся решать, чем нам торговать и почём, — Лукьянов распрямил плечи. — А кончится тем, что собираться этот совет будет лишь затем, чтобы кивать чужим приказам.

Половина зала отозвалась глухими хлопками. Сергей Мальцов вскинулся, не дожидаясь, пока уляжется шум.

— Этот совет, Лукьянов, создавали наши с Иваном предки, а не твои! — Младший Мальцов привстал, скулы у него пошли пятнами. — Твой дед притащился к городу с возом сырых шкур, когда наши лавки тут уже стояли! Не тебе судить, ради чего его строили!

— Сергей! — Иван Евграфович с укоризной в глазах опустил ладонь на плечо брата и придавил, возвращая его на стул. Заговорил старший тише и медленнее, без надрыва, как у младшего. — Исидор Вавилович не глупее нас с тобой, и предки у него ничем не хуже наших. Город сложили не одни Мальцовы, — он развернулся к залу. — А про «проглотят» отвечу прямо. Нас и так рано или поздно проглотят, господа. Не Платонов — так Рязань, не Рязань — так Касимов надавит. Вопрос не в том, останемся ли мы вольными, а в том, под кем мы будем сыты.

Я слушал и держал язык за зубами. Не мой город, не моё голосование. В этот зал меня привело не право завоевателя, а нужда в их согласии, а согласие силой из людей не выдавишь — оно либо родится само, либо его нет вовсе. Надави я сейчас весом титула, и вместо союзников у меня окажутся затаившие обиду, готовые при первом удобном случае искать на меня управу на стороне. Всё это я уже проходил в прошлой жизни.

Отповедь Лукьянов выслушал спокойно, кивнул, будто отдавая должное достойному противнику, и зашёл с другой стороны.

— Всё так, Иван Евграфович. — Он повернулся вполоборота, чтобы держать в поле зрения и братьев, и зал. — Да только суть не в гордости. Суть в деньгах, раз уж ты выложил на стол свой гроссбух. Послушайте, на чём держится наша сила. Мы не принадлежим никому. Торгуем со всеми сразу — и с Владимиром, и с Астраханью, и с Пермью, и с Рязанью, и с Белгородом, — оттого что нейтральны, оттого что нет над нами хозяина, на которого точит зуб сосед, — Лукьянов загнул один палец, за ним другой, привычным жестом счетовода. — А войдём под Его Высочество, и в тот же день Астрахань, Пермь, Рязань и Белгород захлопнут перед нами ворота. Им рост Великого князя поперёк горла, и торговать с его городом они не станут, хоть ты тресни, — взгляд его упёрся прямо в Сергея. — Ты говоришь: «удвоим оборот с Владимиром». А я говорю: «потеряем четыре рынка, что кормили нас сотни лет». Да и не четыре, если считать по совести, а больше. Вот это и отрази в своей книге, рядом с удвоением.

Гул поднялся громче прежнего, и катился он не в пользу братьев. Иван свёл брови, набрал воздуха и не нашёл, чем ответить с ходу. Крыть было нечем. Обещанный Владимир всё ещё маячил журавлём в небе, а четыре соседних рынка лежали синицей в потной купеческой горсти, и эту синицу торговец отпускать не хотел. Трое из середины качнулись к Лукьянову, покосившись на меня. Их можно было понять: у кого обоз идёт в Астрахань или Пермь, тот за свой рынок держится крепче, чем за прибыль, обещанную где-то там, в неопределённом будущем.

Спор увяз. Братья гнули своё: Владимир, мол, с лихвой перекроет потерянные рынки, дайте только срок. Несогласные отбивались тем, что Астрахань и Пермь — рынки дедовские, надёжные, проверенные не одним поколением, а слова Платонова до поры лишь буквы на бумаге. Каждый был по-своему прав. И сдвинуть друг друга они не могли по причине простой и потому безнадёжной: говорили-то оба на языке выгоды, да только толковал его каждый по-своему. Я слушал третий заход одних и тех же доводов и понимал то, чего за столом не понимал никто. Купеческий спор не разрешить купеческими доводами. В таком тупике просидишь до глубокой ночи, перекладывая цифры из столбца в столбец, и не сойдёшь с места ни на шаг.

Тогда я встал.

Изначально брать слово я не собирался, ведь приехал просто смотреть. Только братья Мальцовы тонули в собственной бухгалтерии, а корень был вовсе не в ней, и выдернуть их из этих счетов было больше некому. Зал смолк разом, едва скрипнуло подо мной кресло, и по лицам я увидел, что ждут они угрозы. В этом и беда репутации: говоришь людям очевидное, а они слышат приговор. Удобно на переговорах, утомительно во всём остальном.

— Купец Лукьянов считает верно, — сказал я ровно, не поднимая голоса. — Пойдёте под меня — Астрахань, Пермь, Рязань и Белгород захлопнут ворота. Так и будет. Врать, будто обойдётся без потерь, я не стану, мне это ни к чему.

Несогласные в своём углу переглянулись, и в этих взглядах я прочёл растерянность пополам с торжеством: князь признал их правоту, князь сам подтвердил их расчёт.

— Только спорите вы не о том, — продолжил я после паузы. — Вы спрашиваете, чьи рынки потеряете. А спросить надо иначе: почему вы вообще способны их потерять, — взгляд мой прошёлся по столу, задерживаясь на каждом поочерёдно. — Да потому, что с вами так можно поступать. Захлопнуть ворота перед вольным городком на перекрёстке не стоит соседу ничего: никто за вас не вступится, за спиной у вас пусто. Хвалёная ваша нейтральность — никакая не мощь. Это разрешение жить, которое сильные выдают вам, пока вы не встали им поперёк горла. Не свободны вы, господа. Вы попросту ещё никому не нужны настолько, чтобы вас проглотить.

Тишина в зале загустела. Один опустил глаза, другой, напротив, уставился на меня в упор. Спешить я не стал — таким словам надо дать осесть, прежде чем класть сверху следующие.