"Зарубежный детектив 2026-19". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Олсен Грегг - Страница 376

Я спустился к своему грузовику, выехал на шоссе и позвонил из телефонной будки детективу Рику Бакнеру в Ванкувер, штат Вашингтон, за счет абонента. В глубине души я надеялся, что он откажется принять звонок – это будет еще один благоприятный знак от Господа. Но он сразу же ответил и сказал, что сейчас мне перезвонит. Ему нужно было перейти к другому аппарату, с возможностью записи.

Когда он перезвонил, я сказал, что готов сознаться в убийстве Джули Уиннингем. Я описал его как «убийство на почве страсти», совершенное в пылу ссоры. Я не упомянул об изнасиловании и о других своих жертвах. Обвинения в одном убийстве было и так достаточно.

Он велел мне дожидаться в ресторане, пока кто-нибудь из местной полиции подъедет за мной. Я не хотел устраивать сцену перед дюжиной других посетителей, поэтому написал свое имя на бумажке. Когда приехали копы, я показал бумажку им. Они сковали мне руки спереди – очень мило с их стороны – и отвезли в офис шерифа в Уилкоксе. По пути они спросили, не пытался ли я покончить с собой.

– Естественно, – ответил я. – Три или четыре раза за последние два дня. Но потом передумал. Только поэтому я сейчас здесь, а не в морге.

Они установили за мной постоянное наблюдение.

На следующее утро меня вместе с другими уголовниками отвезли в окружную тюрьму в Бизби. Я все думал, не совершил ли ошибку, когда сдался властям. Мне надели ножные кандалы, и я брел, как спутанная лошадь, малюсенькими шажками. Наручники, цепями присоединенные к поясу, натирали мне запястья, а кандалы впивались в лодыжки. Мне выдали матрас и постельное белье и отвели в камеру.

Постоянное наблюдение означало, что свет не выключается всю ночь. В тюрьме постоянно кто-то кричал и шумел. Большинство других заключенных были латиносами. У нас не было ни телевизора, ни радио, лишь несколько потрепанных книжек в мягких обложках, чтобы чем-то занять время. Я пытался читать, но не мог сосредоточиться.

Я много думал о том, как водил грузовик и как испортил свою жизнь. Волновался, что больше никогда не увижу своих детей. Как Роуз вырастит их без моей поддержки? Я разозлился и ударил кулаком в стену. Поскольку спорить и ссориться мне было не с кем, я сердился на самого себя. Надо было мне постараться и все-таки покончить с собой, наглотавшись таблеток.

Когда судебный психиатр спросил, как у меня дела, я соврал и сказал, что все в порядке. Поэтому меня перевели в камеру с другими заключенными. Я знал, что в тюрьме надо держать язык за зубами. Но на предварительном слушании в Бизби один из моих сокамерников подслушал, в чем меня обвиняют: в изнасиловании, похищении и убийстве. Я сам не понимал, при чем тут изнасилование и похищение. Уж точно я ни в чем подобном не признавался. До меня начало доходить, насколько несправедлива наша судебная система.

По пути назад в тюрьму другие заключенные не разговаривали со мной. Когда я спросил, в чем дело, они ответили, что не разговаривают с насильниками. Обвинение в похищении их не смущало. Убийство тоже. Но изнасилований они не одобряли.

Меня перевели в одиночную камеру. Каждый раз, когда я шел по коридору, мне кричали вслед «насильник» и «урод». Я-то думал, мы все невиновны, пока не доказано обратное! Что же, и эти парни против меня? До чего несправедливо.

Мои габариты внушали охране страх, и на меня надевали кандалы всякий раз, как выводили из камеры. Я объяснял, что не собираюсь ни на кого нападать, но они слышат это постоянно. Как бы вежливо и спокойно я себя ни вел, я оставался хладнокровным убийцей, готовым наброситься на любого, кто окажется рядом. Постепенно я привык к своей репутации в тюрьме и научился жить с ней. Я сам пустил слух, что забил одного парня до смерти. После этого ко мне стали относиться с уважением.

Я решил использовать время в тюрьме для работы над собой. Я следил за тем, чтобы не переедать, и снова начал тренироваться. Если бы кто-то попытался атаковать меня, я был готов дать отпор.

6

Возвращение

Прошло три дня, прежде чем Рик Бакнер и второй детектив приехали забрать меня в Вашингтон. Поначалу Бакнер обращался со мной как с достойным человеком, за то, что я сам сдался. Он подробно мне разъяснил, что юридическая система у нас не такая строгая, как кажется, и я смогу отсидеть свой срок и еще пожить на воле спустя лет двадцать-тридцать.

Я думал совсем о другом – о своих записках со смайликами и о письме Брэду. Если попросить его сжечь письмо, полицейским нечего будет мне предъявить, кроме Джули, а это уж точно не убийство первой степени. Я смогу избежать долгого тюремного заключения. Успею походить с детьми на рыбалку и поводить их в походы. Но если полицейские увидят то письмо, мне несдобровать.

Я едва слушал Бакнера, но тот внезапно переменил тон и заговорил как детектив. Он пытался заставить меня признаться в других убийствах, но я на это не купился. Он попробовал со мной тактику «хорошего полицейского»: разговаривал отеческим тоном, как будто я его маленький сынок. Сказал, что в этих же наручниках, которые сейчас на мне, ходили разные знаменитые преступники, как будто я должен был воспринять это за почесть.

– Однажды я надел их на Уэстли Аллана Додда, – хвастался он[69].

Когда он упомянул про Додда, я вспомнил, что, когда того арестовали, находился в Портленде. Я подумал: Если бы ты знал, чувак, что я натворил, ты бы в обморок рухнул. Но я промолчал. Адвокат, назначенный мне по суду в Аризоне, сказал не открывать рта, пока я не переговорю с адвокатом в округе Кларк, Вашингтон.

Двое детективов на «Кадиллаке» отвезли меня в аэропорт Тусон. По какой-то причине охрана аэропорта распорядилась, чтобы с меня сняли наручники, прежде чем сажать в самолет. В Фениксе у нас была двухчасовая пересадка. Я сидел в пустом самолете с сотрудником охраны аэропорта, пока Бакнер с другим детективом вышли размять ноги. Я прикидывал, не попробовать ли сбежать, но быстро отбросил эту идею. Мне хотелось, чтобы все скорей закончилось. Я все еще не верил, что сяду в тюрьму. Зачем поднимать лишний шум?

На рейсе из Феникса в Портленд Бакнер тоже не стал надевать на меня наручники. Он держался дружелюбно и сказал, что я могу отделаться пятью-десятью годами с учетом характера преступления. Похоже, он поверил в мою ложь о том, что я убил ее в пылу ссоры. Это означало непредумышленное убийство, то есть вторую степень. Приговор на срок от пяти до десяти лет, а выйти можно года через три-четыре, если буду себя хорошо вести.

Я же постоянно думал про свое письмо Брэду. Самое страшное даже не то, что в нем я признавался в серийных убийствах. Но что, если криминалисты сравнят почерк с записками со смайликами и подтвердят мое признание? Я решил позвонить брату при первой же возможности. В детстве мы с Брэдом не очень-то ладили, но я знал, что могу ему доверять. После отца он был самым оборотистым среди Джесперсонов. Однажды одолжил мне пятьдесят тысяч долларов на аренду грузовика, правда, бизнес не пошел. Когда мы были маленькими, он дразнил меня вместе с другими детьми, но вырос неплохим парнем.

Я удивился, когда в международном аэропорту Портленда нас не встретили журналисты. Я думал, это громкое дело, которое привлечет много внимания. Но пресса мной не заинтересовалась. Подумаешь, очередное убийство на почве секса!

Пока мы ехали через Коламбия-ривер до Ванкувера и тюрьмы округа Кларк, я не отрывал взгляда от окна. На трассе никак не мог поверить, что не сижу за рулем какого-нибудь полуприцепа: моего фиолетового «Пита» или того желтого «Фрейтлайнера», на котором мы ездили с отцом. Теперь я был пассажиром, а вел другой человек. Мне это никогда не нравилось. Я отвратительно себя чувствовал – как в тот раз, когда меня подвозил пьяный приятель. Он постоянно вилял, объезжая столбы, и я крепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть тот столб, который убьет нас. Сидя в полицейской машине, я снова закрыл глаза, но все равно продолжал ощущать все знакомые выбоины на дороге, по которым проезжал на грузовике тысячи раз. Мне отчаянно хотелось ухватиться за руль.