Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 9

— Жаль. Носители Забытой крови под чужими именами — моя любимая глава реестра. — Он тепло улыбнулся дверям. — Вернусь — дочитаю.

И вышел. Ладан уходил дольше. Зал проводил его молча: с куратором Дейрусом даже прощались осторожно, на всякий случай.

Айра сидела скучно. Рука тихо двинулась к внутреннему карману — четыре чужих кошелька при человеке, который вслух любит реестры, — и Айра её остановила: не сегодня. Холод, который прошёл по ней от затылка вниз, был её личным делом и в протокол не попал.

— Совет закрывает заседание…

— Ещё одно дело, — донеслось от дальней стены.

Головы повернулись все разом — и все разом увидели человека, который стоял у стены галереи. Увидели так, будто он появился только что. Хотя он стоял там с перерыва, и мимо него дважды проходила стража.

Сто человек смотрели на него разом — и ни один, спроси его, не сумел бы сказать, во что он одет. Он не вышел вперёд — просто перестал не быть, и этого хватило: приставы у дверей засуетились, как засуетились бы часовые, обнаружив внутри караула лишнего человека, которого никто не впускал и, что хуже, никто не выпускал.

— Вы не значитесь в списке! — нашёлся наконец старший пристав.

— Я не значусь нигде, — согласился серый человек. Голос был под стать ему: тихий, прибранный. — С этим я и пришёл.

В полукруге переглянулись.

— Назовитесь, — потребовал сухой голос.

— Мне нечем. — Прозвучало это без вызова, как сообщают об отсутствии багажа. — Имени на бумаге у меня нет. Ни на одной из ваших. Я прошу это исправить: запишите меня — и решите, что с записанным делать. Я подожду. Ждать я умею.

Нет. Нет-нет-нет. Что ты делаешь. Чашку я ставила не за этим. Ну-ка разворачивайся и уходи! Кыш!

Галерея загудела — сдержанно, по-столичному: не «кто это», а «чей это». Человек без имени был для этого города бесхозным имуществом, и по гулу слышалось, как десяток голов уже прикидывает, к чьим рукам его прибрать.

Айра сидела очень скучно. Так скучно, что заболели скулы. Человек, которого ни один список этого города не знал, стоял посреди зала Совета и просил себя записать — сам, вслух, добровольно. Полжизни подметать за собой даже имя — и прийти сдавать его туда, где имена подшивают.

На неё он не смотрел. Уже второй за день так старательно на неё не смотрел, что хотелось встать и раскланяться.

Зачем он это делал — она не понимала. Он — понимал.

Внизу поднялся Никандр — деловито, как поднимаются к сломавшемуся замку.

— Совет может закрыть заседание. Неучтённые лица — вопрос надзора, не Совета. Приму под расписку.

— Под чью? — не понял старший пристав. — Он же не значится.

— Под мою. — Никандр даже не повернулся. — Я значусь.

Сухой голос помолчал — впервые за день в нём послышалось что-то человеческое, а именно усталость — и закрыл заседание.

* * *

Кулуары после решения гудели, как рынок после дождя, — все разом, вполголоса и о деньгах.

Арест здесь уже пересказывали. По первой версии Мат сопротивлялся, по второй — покаялся в слезах, по третьей выходило, что брали его вшестером и он раскидал четверых. Айра, своими глазами видевшая, как он встал и оправил сукно, слушала с уважением: столица растила тесто быстрее тракта. Пересказывали и другое — в зале, мол, объявился человек, которого списки не знали вовсе, а до списков не знал никто. В этой версии он прошёл сквозь стену. Стена, по слухам, не возражала. Кто-то ещё, не особо разобравшись, пустил слух, что лорд Мат пытался сбежать прямиком в стену, но расшиб лоб, но этот слух не особо разлетался. Кеониса в пересказах не было совсем: исполнителей столица не запоминала. Расход.

У левых дверей вчерашний проситель, добившийся, чтобы его вычеркнули, стоял теперь в очереди на вычеркивание. Очередь была короткая, как и обещали, — но стояла.

Стояльщик держал своё место у стены, и по нему было видно: день удался. Айра встала рядом — на полшага, по-свойски.

— Ну что, — не выдержала она. — Кто с кем выходил?

— А вы по обуви глядите, — поделился стояльщик охотно. — Лица тут все учёные, по лицам тут пусто. А сапоги — сапоги перестраиваются честно. Которые утром при гладком ходили, те после полудня все при серой даме с папками. Дюжина пар. Хорошие сапоги, наборный каблук. — Он уточнил, справедливости ради: — Ходят пока вразнобой. Ну, это дело наживное: строй — он от жалованья.

— А сама дама?

— Дама. — Стояльщик выдержал уважение, какое держал, видимо, только для очень больших людей и очень длинных очередей. — Обувь у ней без износу. По коврам ходит, не по камню. А доходит завсегда, я примечал.

Ним, тебе бы тут понравилось. Тут по обуви читают лучше, чем я по карманам.

Серую даму с папками Айра нашла в кулуарах сама — по бергамоту. Запах шёл дорогой, покойный, ненавязчивый: за склянку такого в нижнем городе просили как за месяц угла, и склянку эту, судя по постоянству, здесь не экономили. Дама стояла у окна и разговаривала с двумя лордами сразу, слушая обоих и не слушая никого. Папки она держала не под мышкой, как весь этот город, а перед собой, обеими руками, прямо — как держат поднос или приговор. Бумага в папках была лучше её платья.

На пальце у неё сидел перстень с камнем, при виде которого оценщик внутри Айры сначала присвистнул, а потом сплюнул: сбыть такое в нижнем городе было некому. Самая бесполезная вещь на свете — и её носили именно за это.

— Альена Кер. — Никандр оказался рядом со своей тонкой папкой. — Дом Кер. Голосовала за арест. — Он кивнул на окно и прибавил суше обычного: — Дом старый, охотничий. Раньше держался от столицы в стороне. Теперь, как видите, в самой середине.

Дом Кер Айра знала заочно и не по-хорошему: тот самый, что всю зиму сватал ректору невесту — грамотами, гостинцами и терпением. Досватались, стало быть.

— А что она…

— Увидите, — Никандр перехватил папку под локоть. — Скоро.

Спрашивать его дальше Айра не стала. Искать ректора не пришлось: где он стоит, она знала с той минуты, как открыли двери, — у дальней колонны, один, без свиты. Длинный день у него кончился. Список дел, судя по развороту плеч, — нет.

— Родовое слово, — начала она. — Это сколько же вы за меня поставили?

— Всё. — Паузы перед словом почти не случилось: эту реплику он заготовил давно. — Родовое слово не ставят частями.

— Не глядя? Весь товар?

— Товар я осматривал всю зиму. — Тут он посмотрел на неё — первый раз за этот день прямо, и пауза была правильная, полновесная. — Брак есть. Цена справедливая.

Дороже за меня в этой жизни не даст никто — и торговаться я, пожалуй, не пойду.

— Спасибо говорить не буду.

— Не стоит. Оно входило в цену.

Ответить на это она не успела. Бергамот приблизился раньше шагов: Альена Кер подошла на положенное расстояние, наклонила голову точно настолько, насколько кланяются равному, и заговорила — мерно, обкатанно, той казённой скороговоркой, которой читают вслух готовое. Айра отступила на два шага. Уши остались где были.

«Дом Кер полагает уместным…» — начало было ясным. Дальше шли обороты, из которых можно было строить стены: «…в сложившихся обстоятельствах… интересы обеих сторон…» Одна фраза прошла целиком, как нож сквозь ветошь: «Попечительство над академией дом Кер примет на себя». Это слово Айра знала руками: попечительские бумаги она зимой читала не по праву. Место Мата. Вот, значит, и весь сказ. Дальше снова пошли стены — слова доносились все до одного и складываться отказывались: выделка была высшей пробы, из той, что пишут не для понимания, а для подписи.

Так разговаривала бы опись, если бы опись научили ходить и душиться бергамотом.

Ректор слушал, не перебивая. Такого лица она у него ещё не встречала вовсе. Он умел молчать десятком разных способов — этот был новый.

— …и приложение по адептке Сол, — сказала Альена Кер.

Эти слова она услышала целиком, до буквы. Что они значат — не поняла. Никто бы не понял: слова были обточенные, без единой зацепки, и именно поэтому легли в память сразу и насовсем — как ложится в память замок, который не смогла открыть.