Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 8

Он стоял лицом к пустому помосту, прибранный и терпеливый, и ждал — так, как в этом городе умели ждать только в одном месте.

Двери ему были не нужны — никогда и никакие.

Глава 4. Слово

После полудня зал переменился.

Утром здесь слушали — наклонялись, шептались, скрипели. Теперь сидели тихо и прямо, как сидят за столом, когда подано главное блюдо и все ждут, кто первым возьмёт нож. Свечи сменили на свежие. Писари сменили перья. Галерея уплотнилась: на приговоры столица ходила охотнее, чем на показания, и сукна с мехом прибыло столько, что Айре пришлось отстаивать своё место у колонны локтями — молча, вежливо и насмерть: очередь научила. Полукруг не сменил никто, но смотрел он теперь иначе: утром — на Кеониса, вниз. После полудня — друг на друга, поперёк.

— Совет заслушает поименованных, — объявил сухой голос. — Адептка Сол.

Полный зал, и все смотрят на меня. Мечта карманника — наоборот.

Айра спустилась с галереи и встала, где указали, — у помоста, не на нём. Помост был для докладов. Свидетелям отводился пол, и пол этот, каменный, тянул холодом сквозь подошвы, как тянет от реки в марте. Пахло стружкой и воском. Руки она держала на виду, свободно и пусто — по старой воровской вежливости: когда на тебя смотрит столько народу, покажи, что в руках ничего нет. Про внутренний карман вежливость не спрашивала.

— Назовитесь для записи.

— Адептка Сол. Академия Архонтия, первый курс.

— В деле сказано — второй, — сверился кто-то в полукруге.

— В деле виднее.

Полукруг решил не спорить: с делом — себе дороже.

— Изложите, что вам известно.

Она изложила. Коротко, правдиво и по возможности не всё — выучка у неё была свежая, четырёхдневной выдержки, и работала как новенькая. Смотрела. Умеет смотреть. Что видела — передавала академии. Даты такие-то. Всё сошлось с тем, что Совет уже слышал, потому что всё это Совет уже слышал.

— Кому именно в академии вы передавали сведения?

— Тем, кто спрашивал.

Полукруг счёл ответ исчерпывающим: кто в академии спрашивал, было видно из дела.

Писарь — тот, что утром не поспевал за Никандром, — сидел над её показаниями с пером наготове и понемногу скучал. Записывать было почти нечего. Она честно старалась, чтобы было нечего.

— Вы обнаружили улики ночью? — уточнили из полукруга.

— Ночью виднее, — сказала Айра. — Днём у меня занятия.

По галерее прошёл короткий шелест — не смех, смеха здесь не водилось, а его казённый родственник.

— И каким же способом, — не отставали с края Мата, — адептка первого курса видит то, чего не видят взрослые люди?

— Обыкновенным. Глазами. — Айра подумала и выдала весь секрет мастерства, до дна: — Смотрю, куда никто не смотрит. Туда обычно всё и кладут.

Писарь записал. Перечитал. Посмотрел на неё с сомнением: выходило одновременно слишком просто и слишком похоже на правду.

— У Совета вопросов нет.

— У меня есть.

Мат не поднялся — так и сидел, вторым справа, тяжёлый, гладкий, негромкий, только теперь его голос был обращён не к залу, а к ней, и от этого в нём прибавилось веса, как в руке, которую опустили на плечо.

— Адептка Сол. Первый курс. — Он выговаривал её имя бережно, как пробуют монету на изгиб. — Девочка, которая ходит по ночам, вскрывает чужие замки и находит то, что не нашли взрослые люди на жалованье. Совет принимает это как чудо. Я стар для чудес. — Он обвёл полукруг взглядом, неторопливо, по-хозяйски. — Кто-нибудь может поручиться, что эти улики не были положены туда, где их нашли? Что сама адептка — не чья-то рука? Я не обвиняю. Я спрашиваю: кто за неё поручится?

Зал молчал. Молчание было рабочее: полукруг прикидывал, чем это обернётся и для кого. Айра стояла скучно, руки на виду, и держала лицо — а под лицом стало холодно и по-деловому: вот оно. Не про дело. Про неё.

Спокойно. Тебя спрашивают, кто за тебя поручится. Отвечать «никто» — невежливо. Отвечать «пёс с тракта» — тоже.

В полукруге зашевелились. Вопрос Мата был хорош — она оценила его, как оценила бы чужую отмычку: дёшев в изготовлении, входит в любую скважину.

Скамьи домов скрипнули.

Ректор поднялся не спеша, без удивления — как поднимаются по вызову, о котором знали заранее. Когда он успел это решить, Айра не заметила — а замечать она умела. Вперёд он не вышел. Он говорил оттуда, где встал, — между домами, и слышно было до последнего ряда:

— Дом Дейн ставит родовое слово. За адептку Сол — за её глаза, её показания и её ночи.

Стало тихо так, как не было ещё ни разу за день — даже при Кеонисе. Писарь замер с пером в воздухе и не писал — смотрел не в лист, а на ректора. Кто-то в полукруге медленно выпрямился. Кто-то так же медленно откинулся. На дальнем краю женщина в сером подняла голову от папок — впервые за весь день — и посмотрела на ректора долго и внимательно, как читают цену на товаре, который не собирались покупать. А теперь, пожалуй, собирались.

Что такое родовое слово, Айра не знала. Зал знал. По залу это было видно лучше, чем по любой книге: слово легло на камень, и камень его принял. Никандр за своим столом прикрыл глаза — на один вдох, как прикрывают, когда сходится длинный счёт. Руки, которые Айра держала на виду пустыми, сами собрались в замок. Она расцепила их обратно: пусто, всё в порядке, смотреть не на что.

Он расписался. За меня. Перед всей столицей, при всех свечах, кровью рода — или чем там расписываются дома. Я-то знаю, на чём дом Дейн стоит изнутри, — оттого и холодно. Ты хоть цену спросил, лорд Дейн? Я дорогая. Мне четыре кошелька сами в карман легли, половина — сегодняшние.

Мат больше вопросов не задавал. Он смотрел на ректора, и на гладком лице его что-то пересчитывалось — быстро, в столбик, с переносом. Итог ему не понравился.

— Совет благодарит адептку, — сообщил сухой голос. — Совет переходит к решению.

Решение заняло меньше времени, чем у Марги уходит на раздачу киселя. Голоса собирали по домам, и дома отвечали коротко — перекличкой. Дом Дейн голоса не подавал: он уже сказал сегодня своё. Возле тихого кресла назвали дом Тормар — и Тормар ответил одним словом, не поднимая головы, так, что в зале на секунду стало слышно свечи. Женщина в сером ответила за дом Кер, не отрываясь от папок, — буднично, как подтверждают доставку. Двое отвечали «против» — последние во всём зале, кто ещё смотрел в сторону Мата.

Айра, вернувшаяся на галерею, считала.

Девять против двух.

Галерея подалась вперёд единым мехом: за этим сюда и шли.

Стража подошла к Мату вежливо, как подходят к покойнику, которого пора бы уже выносить. Он поднялся сам, оправил сукно — оно и тут сидело безупречно — и пошёл к нижним дверям, не оглядываясь на свой край полукруга. Выносили, между прочим, попечителя академии: половина её пристроек стояла на его деньгах, и деньги эти оставались теперь без хозяина. Край на него уже не смотрел. Край смотрел на женщину в сером — недолго, вскользь, как смотрят на новую дверь, когда старую заколотили.

* * *

Дальше пошло быстро и скучно — так, как в этом зале, похоже, делались самые страшные вещи.

Сухой голос читал решения пачкой, без пауз. Секретаря Шорна — сыскать и доставить. Дознание по столичной части — продолжить. О неудобном кураторе не прозвучало ни слова: то дело умерло, не родившись. Приговор Кеонису Вару — утверждён без прений: единственное за весь день, в чём полукруг сошёлся без счёта. Формулу Айра слушать не стала. Она её уже слышала — в архиве, от него самого, тем же голосом, каким читают вслух чужой список.

Я тебя услышала. Это по-прежнему не прощение. Но я тебя услышала.

— По надзору за академией, — продолжал голос. — Куратора Дейруса от надзора отстранить до окончания разбирательства. Весенние испытания пройдут распоряжением учебной части.

С дальнего края галереи поднялся человек, которого Айра весь день знала по запаху и в лицо не смотрела. Теперь пришлось: он шёл к выходу мимо, неспешно, с лёгким наклоном головы — прощался с залом, как с хорошим ужином. Ладан шёл за ним следом — тот же, что с утра. У самых дверей он приостановился, повёл взглядом по галерее — неторопливо, никого не выбирая, как листают, — и проговорил никому, тем круглым добрым голосом, от которого хотелось пересчитать пальцы после рукопожатия: