Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 12

— Зачем вам в академию? — спросила она, когда племянник ушёл к лошади, а старший — к возку, проверять на ночь, всё ли скрипит.

Арден подумал. Думал он и теперь — но не тем зазором, каким отгораживаются от чужих: этот был по делу. Взвешивал, сколько можно выдать.

— Там ставят чашки.

И подложил ещё ветку.

Понятней не стало. Стало почему-то спокойней — как от его костра, который горел столько, сколько надо, и ни искрой больше.

В мешке Тай, в сердцевине, доживал узелок корицы. Айра развязывать его не стала — до дома оставалось два дня, а корица теперь пахла не «держись», корица пахла «уже скоро». Мешок стоял в углу возка, гладкий, без единой вмятины, и выглядел от этого беспризорно. Ничего. Дома довмятят: дома этим занимается специалист.

Весна нагоняла тракт. Снег ещё держал полозья, но к полудню второго дня дорога зачернела проплешинами, полозья заскребли, и старший прислушивался к скрежету, как лекарь к дурному кашлю. А после полудня навстречу им попалась телега.

Обычная телега — на колёсах, гружёная бочками, первая колёсная на тракте. Старший при виде её выпрямился, снял шапку и поклонился ей, как кланяются иконе или начальству.

— Всё, — объявил он с облучка, торжественно. — Телегу встретил — зиму пережил. Теперь, стало быть, взаправду весна. Это, барышня, примета верная, вернее капели: капель и в оттепель бывает, а телегу мужик зря не выкатит.

— А если выкатит зря?

— Значит, не мужик, — отрезал старший, закрывая богословский спор. — Я говорил: колёса надо ставить. Вот люди поставили. Живут же.

Телега проехала мимо, бочки в ней солидно бухали, и возчик телеги посмотрел на их полозья с той же жалостью, с какой старший всю зиму смотрел на чужие колёса. Мир стоял прочно: каждый жалел встречного.

Примета верная, — согласилась Айра в воротник. — Телегу встретила, зиму пережила. С прибытком: должность, медяк и чужая свадьба. Не всякая осень столько даст.

На третий день, в сумерках, поднялась гора, на горе — стены, за стенами — огни. Академия зажигалась к ночи окно за окном, голубовато, знакомо, и от этого света внутри отпустило — как отпускает затёкшую руку.

За сто шагов старший слез с облучка и повёл лошадь в обход, широкой дугой от воротного стража: тот по случаю возвращения мог разразиться и приветственной строфой.

— А вдруг хоть половину прочтёт? — надеялся племянник.

Старший смолчал в затылок лошади. Лошадь шла между ними и, судя по ушам, была за старшего.

Ворота были уже близко, когда Айра увидела обоз.

Он стоял у самых ворот, в стороне, — три крытых возка, добрых, дорожных, на колёсах, и при них люди. Не суетились: ждали, пока их впишут. Она сперва подумала глупость — тёплую и глупую: догнал, — и тут же увидела, что нет. Возки были чужие, без гербов, и люди при них стояли не по-дорожному — строем.

Сапоги на людях были хорошие, с наборным каблуком. Дюжина пар.

Двое прошли вдоль переднего возка. Сапоги шли в ногу.

Жалованье, выходит, пошло, — услышала она в себе голос стояльщика. — Строй — он от жалованья.

У переднего возка, на козлах, лежали папки. Стопкой, углом к углу, одна к одной.

Папки были идеальные.

Глава 6. Кисель

Стихоплёт их дождался.

Каменный страж пропустил обоз под арку молча — и Айра уже решила было, что пронесло, когда за спиной, над воротами, гулко прочистилось горло. Звук был такой, с каким сдвигают жернов.

— «Кто с дороги воротился, тот дорогу превозмог…»

Старший, шедший у лошадиной морды, вздрогнул всем телом и прибавил шагу. Лошадь прибавила вместе с ним: она была учёная.

— «…всяк, кто вышел и вернулся, дважды переступит порог!»

На «порог» у старшего опустились плечи. Вот теперь — пронесло.

— Во даёт, — восхитился племянник, оборачиваясь на ходу. — Это он сам сочиняет?

— Триста лет сочиняет, — отозвался старший, не оборачиваясь вовсе. — Ты слушай, слушай. Только идём быстро.

— А чего быстро? Может, постоим? Вдруг ещё прочтёт?

— Вот стоять тут как раз не надо. Мне под стихами нельзя, у меня болезнь. Учёная. Мет-ро-фо-би-я. — Слово старший выложил по складам. — Стихобоязнь. И не лечится!

— Болезнь? От стихов-то? — усомнился племянник.

— А ты как думал. Болезнь заразная. Я её в извозе подхватил. Седок попался, из серой башни: всю дорогу свои бумаги вслух читал. С выражением. Он же потом и слово дал — денег не взял: таких, говорит, на весь тракт я один. И про болезнь сам же рассказал: она, мол, из-за моря, а за морем от неё целые народы мрут.

— Ух ты, — позавидовал племянник.

— Я сперва думал — шутки. А после в корчме песельник завёлся, из дрянных. Верите: ухо режет, мутит, слеза сама идёт. Сбежал, не доужинав. И заметь, болезнь с разбором: кто за деньги поёт — от того ничего. А кто сам, задаром и с выражением, — вот от того всё. А этот ваш — триста лет задаром. Сам считай. И стоять под ним не надо: зимой тут, стало быть, обоз встал — страж к слову мудрёному рифму подбирал. Трое суток. Люди под стихами стояли, стража до сих пор заикается.

— А подсказать?

— Подсказал один такой. Умный. — Старший наконец обернулся, но не на ворота — на племянника. — Страж поблагодарил и начал сначала. Так и умер там возничий. Насмерть умер.

Чем учёная хворь отличается от простого «не терплю дрянных стихов», Айра не поняла. За нелюбовь учёных слов не дают.

Двор академии лежал в сумерках — синий, расчерченный светом окон, и время по нему читалось лучше часов: у колодца спорили. Зимой тут спорили, чья очередь долбить лёд. Лёд сошёл — споры остались, только теперь делили ведро. С кухни тянуло ужином — теперь из распахнутых дверей и раньше срока: весна. Всё стояло на месте.

Нет. Не всё. У гостевого крыла разгружались три чужих возка — без спешки, в ногу, передавая ящики по цепочке бережно, как чужие деньги. Айра посмотрела один раз, оценила выучку — и отложила на завтра: дела были поважнее.

Обоз — их обоз, в один скрипучий возок — оставался ночевать на конюшенном дворе, а с рассветом уходил обратно: казённое возвращается к казне, нанятые — к найму. Прощались тут же, у коновязи, коротко и по-дорожному.

— Ну, барышня. — Старший стянул шапку, подумал и надел обратно: непокрытая голова к разговору обязывала. — Довёз. В целости. По нынешним временам — не всякий обоз таким похвастает.

— Не всякий обоз так охраняют. — Айра кивнула на возок. — Скрипом.

— Во-от. — Старший поднял палец, довольный, что поняли. — А говорили — чинить. Ничего чинить не надо. Что скрипит — то живое. Оно вам ещё пригодится, барышня.

— Возьму на память.

— А если случится вам опять в столицу, — старший уже разворачивался к возку, и последнее ушло через плечо, по-свойски, — вы там в очередях-то поглядывайте. Не за карманами. За людьми. Карманы — дело наживное, а людей таких больше нигде не показывают.

Племянник прощался дольше: ему было жалко всего сразу — и уезжать, и оставаться, и что Стихоплёт прочёл всего две строки. Он долго тряс Айре руку и сообщил шёпотом:

— Я выучил. Обе строчки. Дома расскажу.

Оставался Арден. Он ждал в стороне: торопить не умел вовсе. В деканат пошли вдвоём.

Виерна нашлась в деканате — рабочий день у неё не заканчивался, а просто иногда приостанавливался из вежливости. Расписку она прочла всю, от печати до печати, потом посмотрела на Ардена — коротко и целиком, как вносят в память.

— Надзор академии, — прочла она вслух. — Академия извещена. Я из тех, кого извещают. — Она расписалась, не садясь, одним росчерком. — Жить будете при хозяйственном дворе: там тепло и никто не задерживается взглядом. Вас это устроит.

— Устроит, — тихо согласился Арден, хотя Виерна и не спрашивала его мнения, судя по тону.

— Не сомневалась. — Виерна убрала расписку и добавила без перехода, Айре, тоном оглашённого расписания: — С возвращением, адептка.

* * *