Живой мертвец - Павленко Григорий Сергеевич - Страница 11

— Учту.

— Учтите. — Он убрал руку. На щеке осталось тёплое место размером с ладонь, и стоять с этим местом на людях предстояло до самой академии. — Езжайте, адептка. Ворота ждут. Очередь у вас нынче короткая: красть больше нечего.

Обмен вышел неровный: своё имя она сдала ему на хранение, его — увозила с собой. Жаловаться было некому и незачем.

А насчёт «красть нечего» — знал бы он, как ошибался.

* * *

Гостинец она выбрала по дороге к воротам — обоз полз рядами шагом, и галантерейный лоток сам попался на глаз.

Шпилька была медная, столичной работы, с гранёной головкой — под стать: огонь у Тай рыжий с белым сердцем, медь ему родня. Старая её шпилька пережила зиму, драку и распрямление о колено — заслужила подмогу.

— Для сестрицы? — спросила лавочница.

— Можно и так сказать. Она термически одарённая. Официально.

— Тогда медь, — не дрогнула лавочница. — Медь жар любит.

Цену она заломила столичную, в три хороших обеда. Айра прижала руку к сердцу и спросила, не путает ли почтенная хозяйка шпильку с невестой: за невесту с таким приданым просят меньше. Хозяйка отвечала, что за неё давали вдвое, и не кто-нибудь, а человек в бобровой шапке. Айра посочувствовала человеку: в бобровой шапке — и без глаз. Сошлись на трети, обе довольные, как после хорошей драки. Первый раз за всю столицу деньги уходили из её рук по её воле — удовольствие, оказалось, не из дешёвых.

— Корешок возьмите, — сжалилась напоследок лавочница. — Жгучий. Греет нутро и характер.

По этой рекомендации выходило, что Тай он без надобности. Айра взяла: жара, по науке соседки, много не бывает.

Своих медяков после этого осталось три. Айра ссыпала их в тощий свой кошелёк, кошелёк — во внутренний карман, к чужим: пусть едут вместе, дорога длинная, познакомятся.

Так они и доехали до ворот.

Очередь на выезд оказалась младшей сестрой очереди на въезд: короче, злее и без легенды. Возы стояли плотно, дышали друг другу в спину: город прощался с гостями так же, как встречал, — плечами, локтями и кулаками. Айра стояла у возка, медяк в кулаке, и смотрела вперёд, где стража листала подорожные.

Знакомый тулуп она увидела через три воза — и удивиться не успела: он её приметил первым. Стояльщик всё примечал первым — тем и жил.

— Домой, выходит, — поклонился он степенно, как со своего крыльца.

— Домой. А вы и тут стоите?

— И тут. Место на выезд — оно тоже место. Купец один торопится, а очередь не торопится. Вот и стою. — Он оглядел её, возок, небо над воротами — и высказался, как о погоде, которую наблюдает тридцатую весну: — Столица — в ней главное не идти, а стоять. Пока стоишь — всё при тебе. А вот поедешь — тут-то и видно, чего настоялось.

Досматривали их недолго — но со вкусом. Молодой привратный чин взял подорожную, прочёл, поднял глаза, пересчитал отъезжающих и начал заполнять выездной лист. Дошёл до третьей строки, посмотрел на Ардена, сидевшего в возке тихо, как поклажа, — и потерял. Не Ардена — строку. Посмотрел в лист: значилось — двое и начало буквы. Пересчитал: получалось трое и ещё что-то. Он покорно начал лист заново.

На третьем листе Айра не выдержала:

— Вы разрешите, я подержу бумагу? У вас рука устала.

— Не положено. — Чин собрал остатки достоинства. — Так, — предупредил он четвёртый лист, как свидетеля.

Выручил лист Никандра: расписку с печатью ведомства чин прочёл с видимым облегчением — печать освобождала его от необходимости понимать — и переписал слово в слово, не поднимая больше глаз на возок. Так Арден выехал из столицы способом, которым, надо думать, в неё и въезжал: не замеченным и по всем правилам разом.

— Прощевайте. — Стояльщик тронул шапку, когда обоз пошёл. — Даст очередь — свидимся.

Арка встретила их тем же холодом и гулом, что при въезде. Только с той стороны город не ударил — отпустил. Гул остался за спиной, впереди лежала дорога — серая, в последнем снегу, — и старший на облучке выпрямился так, будто с него сняли мешок муки.

Айра сунула руку во внутренний карман — поправить перед дорогой хозяйство.

Хозяйства не было.

Она первым делом нащупала за подкладкой перо — тёплое, на месте, целое — и на этом хорошие новости кончились. Сам карман был пуст. Не резан, не вывернут — пуст: пять кошельков вынули у самого сердца, поштучно, в тесноте, и ни один не звякнул. Ни четырёх чужих. Ни тощего пятого — её собственного, с тремя медяками после честного торга.

Рраг тебя раздери.

Она просидела с рукой в кармане целый поворот. Восстанавливала. В очереди стояли плотно — раз. Толкались — два. Корзина, локоть, спор возчиков над головой — всё как всегда, как везде, тысячу раз. Показать было не на кого: ни лица, ни руки, ни зацепки. Чисто. Так чисто, что хоть учись.

Гостинец уцелел: шпилька с корешком ехали в мешке Тай. Мешку она доверяла больше, чем собственным карманам, — и не прогадала.

У неё увели пять кошельков разом. Четыре чужих — и один свой, самый тощий из пяти, с медяками, которых там было-то на два пирога.

Меня. МЕНЯ. Весь въезд эти ворота смотрели, как я стою скучная. Приличная. Ничья.

Злость пришла, сунулась было к медякам — и пожала плечами. Медяки — наживное: деньги она теряла и раньше, на то они и деньги. Настоящее лежало не там.

У неё украли краденое.

Четыре кошелька, взятые её руками — без приказа, но чисто, так, что ни один хозяин не шелохнулся, — лучшая её работа за всю столицу ушла из кармана, как репа из мешка. Красть краденое — преступление двойное, она сама так рассудила ещё при сборах. Вот и подтвердилось: вдвое и вышло.

Обидно было не за деньги. Обидно было за выучку. Её — лучшие руки своего города, те, что читали чужой заход из-под корзины, как крупную вывеску, — обнесли в очереди, буднично, между делом, и она не почувствовала ни-че-го.

Ладно, — сообщила она тому безликому, который сейчас разбирал добычу где-то в тёплом месте. — Медяки забирай: наживу. Но кошельки я брала сама. Руками. По-честному. Верни краденое.

Не вернёт, конечно. Столица признавала только очередь, а такой очереди здесь не держали. Единственной.

Медяк — один, честный — лежал, где лежал: в кулаке. В карман она его так и не убрала — не нашла ему общества. Общество нашлось само: остальные уехали, он остался.

Айра разжала кулак, посмотрела на стёртый тёмный кружок и засмеялась — в голос, так, что старший обернулся с облучка, а племянник на всякий случай засмеялся тоже, не зная над чем.

Ним, записывай. Столица — единственный город, который сумел меня обокрасть. Обчистила подчистую, оставила одно жалованье. Удерживай так удерживай — учитесь, ведомства.

— Чего это она? — вполголоса спросил племянник.

— Едем домой, — объяснил старший. — Кто едет домой, тому смешное смешней.

Гнедая тянула охотно. Возок скрипел на весь тракт — теперь это была не примета, а охрана.

* * *

Полозья шуршали по последнему снегу, гнедая шла ходко: дорога домой всегда короче дороги туда — так уж заведено у дорог, и никто ещё не поймал их на том, как они это делают.

Тёплое место со щеки ветер снял ещё на первом перегоне. Айра записала это в убытки — строка всё равно длинная.

Ехали втроём и вчетвером попеременно: Арден то был в возке, то его как бы не было, хотя он не выходил. Старший к вечеру первого дня сдался и перестал пересчитывать.

— Ты, мил-человек, сиди как сидишь, — попросил он только. — А то я обернусь, тебя нет, я останавливаюсь, а ты есть. Лошадь нервничает.

— Хорошо, — согласился Арден. И сидел. Так старательно, что не замечать его стало почти уютно.

На привале он был полезен той же незаметной повадкой: хворост при нём находился ближе, огонь занимался с одной искры, а котелок, выданный подворьем взамен уехавшего, вёл себя смирно. Делалось всё это тихо, между чужими взглядами, без следа. Айра смотрела, как он подкладывает ветку — точно под язык пламени, не богаче и не беднее, чем огню надо, — и думала: человека, который полжизни не оставлял следов, дорога, наверное, отдыхает везти — после него даже прибирать нечего.