Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 8

— Я с радостью, — говорю я.

И я правда так думаю. Еще один друг мне не повредит.

Следующие полчаса мы тратим на историю о том, как Кай едва не лишился трубки для плавания из-за осьминога, — хотя, в защиту головоногого, такая вещь отлично дополнила бы любой донный дом. С ним легко, он дружелюбный и — пункт данных, которого я не ожидала, — мой первый настоящий друг на программе. Когда он спрашивает, чем я займусь потом, я говорю, что библиотека обязательна: Google официально перестал отвечать на мои вопросы. Он смеется, достает из сумки бирюзовый фартук, будто ему не хватало цвета, и завязывает на талии.

— Тогда найду тебя после смены. — Я прослеживаю за его большим пальцем, указывающим на стойку.

— Ты здесь работаешь?

— Со вчерашнего дня, ага. — Он улыбается по-мальчишески. — Увидимся, Тейлор!

Я смотрю, как он перепрыгивает за стойку и целует в щеку женщину средних лет на смене, она отмахивается от него и возвращается к покупателю.

Вот это был интересный поворот.

Библиотека забита. Там, откуда я родом, солнечный свет — утвержденный кампусом праздник: пропускаешь занятия или «учишься» на улице, потому что следующий ясный день будет через месяц после никогда. Здесь солнечное излучение никак не влияет на посещаемость. Просто очередной будний день.

Я беру учебники, которые обещают объяснить научное письмо и почему «в общем» на самом деле не подходит для академической статьи. Я умная, просто еще не приручила свои мысли для публичного употребления.

Я лавирую между стеллажами в поисках стола, который не полностью захвачен ноутбуками и не липнет от чужой дозы сахара. Выбор так себе, пока я не замечаю почти свободный стол из красного дерева у приоткрытого окна и направляюсь к нему.

Книги опускаются на стол, и второй его обитатель наконец поднимает глаза. Издалека я решила, что там сидят двое, учитывая площадь, которую он занимает, но нет. Только он. Эти карие глаза с легким ореховым ободком у зрачка не спутаешь ни с чем — каким-то образом самая красивая вещь в комнате. А у входа под стеклом лежит подлинник Дарвина, так что это о многом говорит.

Его взгляд не холодный, он… уклончивый. Сорок три лицевые мышцы, и он отказывается задействовать хоть одну. Если хочет играть в неприступную статую на очень высокой лошади — пожалуйста. Я имею на этот стол столько же прав, сколько и все остальные.

Я сажусь напротив, но немного сбоку, достаю блокнот и ручки. Компьютер оставляю в сумке, потому что еще один час экранного сияния — и мои роговицы создадут профсоюз.

Я пытаюсь, правда пытаюсь, сосредоточиться на том, ради чего пришла, но его взгляд прожигает мне левый висок. Боковым зрением я вижу, что он проверяет работы, тройничный нерв сообщает, что Супермен заряжает лазерный взгляд. Я отказываюсь смотреть. Мне не нужно визуальное подтверждение презрения, которое я и так могу смоделировать.

В конце концов он возвращается к работе или мне кажется, что возвращается. Но бесконечно изображать учебу, когда крайне неудобная переменная занимает половину стола, невозможно. Проверять, а не биться в панике, верно?

Я рискую взглянуть. Он проверяет работы точными, сдержанными росчерками злой красной ручки, темные волосы падают на лоб. Черт. Почему засранцы всегда такие красивые?

— Знаешь, я не пытаюсь тебя раздражать, — говорю я, подперев подбородок кулаком и наблюдая, как красная ручка марширует по странице. Почему я решила заговорить именно сейчас — загадка. Считайте это крошечной санитарной мерой против эпидемии недопонимания.

Он не поднимает глаз, только переворачивает страницу, а на челюсти дергается мышца.

— У тебя странный способ это показать.

Моя челюсть падает на пару сантиметров. Да кем он себя возомнил? Самое нелепое, что я вовсе не пытаюсь усложнить ему жизнь. Я бы, вообще-то, хотела у него учиться — задавать вопросы, понять, как он сюда попал. И все же по причинам, известным только туго натянутой нервной системе Холдена, само мое присутствие его оскорбляет.

Будь дело в местная/неместная, я бы поняла. На Гавайях «не отсюда» не обязательно звучит нейтрально. За этим стоят история, ущерб и бесконечный поток людей, которые приезжают, занимают место, относятся к островам как к декорации и уезжают. Я бы поняла инстинктивное отторжение.

Только мое бесстыдное профессиональное расследование первой недели говорит, что он тоже не с Гавайев. Тогда что это? Он услышал, что я здесь по стипендии, и решил, что я не стою времени? Как бы ни было весело накручивать себя, спросить напрямую кажется единственным выходом.

— Почему каждый ра…

— Бро, она только что сказала, что моцарелла и чеддер — один и тот же сыр. Я самоустраняюсь из этого разговора. — Высокий блондин кладет руку Холдену на плечо и опускается на стул рядом с ним. Ему хватает одного удара сердца, чтобы понять: стол больше не зона только для угрюмых, а я занимаю противоположное полушарие.

— О. Привет. — Его улыбка такая яркая, что может запустить фотосинтез. Выгоревшие на солнце кудри касаются ушей, футболка поверх лонгслива; джинсовые шорты, которые выглядели бы ужасно на любом, кому меньше повезло с генами. Сокрушительный тип, но в бодрой, почти серферской манере.

Он переводит взгляд с меня на Холдена.

— Ты же не собираешься нас знакомить, да?

Холден со вздохом откладывает ручку, откидывается на спинку стула и указывает между нами.

— Тео, это Корали Тейлор. Корали, это самый тупой ассистент преподавателя в Гавайском университете.

Это что, юмор? И еще: как он с первой попытки правильно произнес Корали? Честно говоря, я даже не знала, что он помнит мое имя.

— Безмозглый только по сравнению с ним, — говорит блондин — Тео, и протягивает мне руку. Я принимаю ее, а он подносит ее к губам, из-за чего моя сердечно-сосудистая система перебрасывает всю доступную кровь к лицу. Предательский орган.

— Я ведь не просто так сюда добрался. — Он подмигивает. — Что привело тебя сюда, Корали?

— Эм… приятно познакомиться. Я учусь в магистратуре.

— И тебе повезло получить вот этого парня в ассистенты? — Он кивает на Холдена.

Я улыбаюсь, в основном потому, что Холден выглядит так, будто только что надкусил лимон.

— Что-то вроде того.

Тео смеется и толкает его локтем. Очевидно, они друзья, но контраст смешной. Тео выглядит так, как, по моим представлениям, выглядел бы талисман Калифорнии: наверняка сам ферментирует комбучу и дает имена своим доскам. Холден — человек в темном режиме. Но если Уэнсдей и Энид справились, значит, и эти двое смогут.

Я возвращаю внимание к учебникам, пока Тео кратко вводит Холдена в курс дела о Девушке С Загадочным Сыром. Нормальный разговор — без молекул, щелочности и латинских названий видов. В параллельной вселенной у меня бы порхали бабочки от вида Холдена, ведущего себя как не робот. В этой я избегаю зрительного контакта и разворачиваю шоколад.

Какао равно метилксантины плюс легкий толчок системе вознаграждения в мозге. Так что осуждайте биохимию, а не меня. Это доказательная стратегия выживания, спасибо.

Большая рука пересекает стол и совершает налет на контрольный перекус. Тео отламывает квадратик и присвистывает, когда шоколад тает у него во рту.

— Мне бы тоже понадобились сладкие взятки, если бы пришлось читать такое. — Он постукивает по моему открытому учебнику. — Холден, твоя студентка умная.

— Я знаю, — говорит Холден.

Я резко поворачиваю голову. Я… простите, что?

— Корали, верно? — спрашивает Тео, все еще улыбаясь. — Откуда акцент?

— Акцент?

— Ага. Этот мягкий напевный оттенок в речи.

— О. Эм, Канада.

Тео ухмыляется и угощается еще одним квадратиком.

— Безумно вкусно. — Он поворачивается к Холдену. — Тебе стоит попробовать снова. Вкусы меняются.

— Нет, спасибо.

Тео театральным шепотом наклоняется через стол, так близко, что мы почти дышим одним воздухом.

— Он ненавидит шоколад. Между нами, подозреваю, в детстве он продал вкусовые рецепторы за лишние очки интеллекта.