Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 9

Я смеюсь — предательница — и смотрю на Холдена. Он наконец смотрит на меня. Для мужчины, настроенного против какао, его глаза — целое исследование этого оттенка: эспрессо по краю, ближе к центру — светлый мед. Вполне могут свести с ума девушку, которая любит шоколад.

— Я где-то читала, что люди, открыто ненавидящие шоколад, состоят в списке наблюдения ЦРУ, — говорю я.

Тео фыркает.

— И правильно. Это указывает на фундаментальный сбой в проводке. — Он кивает на Холдена, будто представляет улику номер один.

Вот. Уголок рта Холдена дергается вверх. Я это ловлю. Моя улыбка появляется сама собой — не столько потому, что Тео умеет шутить, хотя умеет, сколько из-за нового открытия: лимбическая система Холдена все-таки способна обработать шутку. Раньше я занесла такой исход в категорию нулевых.

Не поймите неправильно, я не жду всеобщей любви. Люди работают на разных частотах, не все ловят мою. Возможно — обидно, но возможно, — что Холден просто не совпадает со мной по волне. Раздражает другое: отказ даже попробовать. С первого дня — первой лекции, первого вопроса — он ведет себя так, будто мое присутствие загрязняет эксперимент. Большинство людей назвали бы меня тихой, если только не заговорить о морских науках. Раздражать одним видом — для меня что-то новое. И, пожалуй, даже осьминог не знал бы, как с таким обращаться.

Когда я снова поднимаю взгляд, событие с участием большой скуловой мышцы уже завершилось. Его лицо возвращается к базовой скуке, а красная ручка возобновляет патруль.

Мы с Тео продолжаем светскую болтовню, которую я, для протокола, всегда считала притворством. Люди просто делают вид, будто не ищут в Google странно конкретные вещи в три ночи. Но у него получается хорошо. За несколько легких реплик я узнаю, что он занимается морской инженерией, тоже работает над докторской и дружит с Холденом еще со времен бакалавриата. Его обаяние ровное, как отлив, мои плечи опускаются на пару сантиметров и чуть расслабляются. Оно почти заглушает ток, исходящий от угрюмого угла стола. Почти.

— Ты в этом году ассистируешь? — спрашивает он, постукивая большим пальцем по обертке моего шоколада.

— Не в этом семестре. Посмотрю в следующем.

— Умно. Ассистирование — худшая часть всей системы, если только ты не добиваешься постоянной ставки.

— Тебе не нравятся студенты?

Он пожимает плечами, задумавшись.

— Я не воспринимаю их как студентов. Скорее как коллег с вопросами. Моя работа — помочь им задавать вопросы лучше.

Я уже говорила, что он мне нравится? Потому что да.

Еще полчаса утекают, и я сдаюсь учебе, которой так и не занялась. Возможность вернется, мой календарь все равно не забит ничем, кроме учебы. Странно приятно сидеть рядом с Холденом и не получать выговор. Он со мной не разговаривает, не смотрит на меня и, если уж на то пошло, вообще никак не реагирует на мои слова. Но он здесь и терпит мое присутствие в своем воздушном пространстве. Пока это считается прогрессом. Если он будет моим ассистентом весь следующий год, я бы очень хотела, чтобы он не пытался отправить меня обратно в Канаду.

Вскоре рядом со мной на стул опускается долговязая вспышка оранжевого, синего и нелепо яркого желтого. Кай ставит латте у моего локтя, будто взятку, и тут же переключает внимание на двух ассистентов.

— Ого. Тейлор, сегодня места премиум-класса.

Мои щеки нагреваются до температуры второклассницы с жаром.

— Мы просто… делим стол. Это…

— О, я знаю, кто это. Тео Андерсон и Холден Уилкс.

Холден поднимает глаза, переводит взгляд с Кая на меня, словно пытается понять что-то совершенно мне недоступное.

— Я знаменит? — Тео откидывается на спинку стула и сцепляет пальцы за головой. — Откуда ты нас знаешь, если мы не твои ассистенты?

Кай повторяет его позу, ничуть не скрывая восхищения красивым мужчиной напротив.

— Да ладно. Все видели твой ролик с Эхукаи в прошлом году. Тот, где ты спас доску и камеру, а потом еще и удержался на волне. Половина моей лабораторной группы решила, что это монтаж. Честно, я удивлен, что ты еще и здесь учишься.

Тео смеется.

— А что, я не могу серфить и иметь мозги?

Кай рассматривает его, медленно отпивает кофе, который принес мне, и ухмыляется.

— Видимо, можешь.

Улыбка Тео смещается к другому, гораздо менее восторженному мужчине.

— А он? Он вроде не особо светится в серфинге.

— Это же Холден Уилкс, — говорит Кай с пожатием плеч, будто это полноценное предложение.

— Я прямо здесь, — бормочет Холден и снова снимает колпачок с ручки. Ручка замирает, потом опускается — одна четкая правка, поле аккуратное, как срезанный риф. Он вытаскивает из своей стопки зажим для бумаг и кладет его на разрозненные листы, которые я вытащила не глядя. — Потеряешь.

Я единственный человек в кампусе, который не знал его мифологии до того, как оказался с ним в одном пространстве? Судя по всему, да. Теперь я наблюдаю, как комната перестраивается вокруг него. Поддевки Тео становятся острее, будто он фехтует. Кай сидит чуть прямее. Холден продолжает отвергать внимание, словно разлитую жидкость, которую нужно сдержать: закрыть, выровнять, зачеркнуть, перевернуть. Его собственная версия «стать темным и высоким».

Когда мой маркер катится к его стороне, он останавливает его кончиком пальца и подталкивает обратно, не отрывая глаз от страницы.

— Спасибо, — говорю я.

Он коротко кивает.

Кай пускается в рассказ о своей смене, от которого мы с Тео хихикаем, а несколько человек, к сожалению, просят его говорить тише.

— Это всего мой второй день, да? Первый наплыв клиентов? Четыре Алекса. Я такой: «Алекс с овсяным?» — смеются все четверо. Пробую по первым буквам фамилий, и один парень говорит: «Там в приложении написано». А на экране — alex_420. Класс, очень помог.

Тео фыркает. Я давлюсь латте.

— Потом умирает принтер этикеток, и я пишу на мокром пластике маркером, явно для этого не предназначенным. Чернила тут же сползают. Я начинаю выкрикивать напитки по добавкам, как сумасшедший: «Большой карамельный, очень горячий, слишком много сиропа малины?» — и это вообще-то работает.

Холден, не поднимая глаз.

— Добавки вместо имен — стандартный вариант. Меньше совпадений.

Кай указывает на него пальцем.

— Видите? Нужен гений, чтобы понять. Короче, потом малыш высыпает в банку для чаевых горсть монет и забирает одну обратно, будто это банк. Менеджер ловит меня на смехе и ставит «на крышки». А «крышки» — это просто… крышки. Целый час.

На нас снова шикают. Кай ухмыляется.

— Но, эй, я выжил. Хотя теперь коллеги зовут меня «Алекс с Овсяным».

Холден смотрит на часы, и я, исключительно во имя науки, наблюдаю именно за этим. Сухожилия напрягаются, металл поблескивает, и сочетание предплечье плюс блестящая штука пускает по мне жар, как неисправная горелка Бунзена.

Он начинает собираться с той безупречной точностью, которую применяет ко всему: ручка закрыта, бумаги выровнены, стул задвинут, пока почти не касается стола.

— Я опаздываю на лекцию, — говорит он Тео.

Они встают, Тео одаривает нас улыбкой и дружелюбно машет. Холден бросает мне один-единственный, нечитаемый кивок — темные глаза не дают ровным счетом никаких данных — и идет следом.

Что ж. Могло пройти и хуже. Верно?

— Девочка, что ты ему сделала? — спрашивает Кай, провожая их взглядом через лабиринт столов.

— Что? Ничего. Просто… мне кажется, я ему не нравлюсь.

— Ну да, очевидно, — фыркает он.

Он видит мою реакцию и быстро добавляет:

— Но я слышал, он жесткий со студентами, так что, может, это не личное.

Я киваю, хотя видела его с другими людьми: никто не вручит ему Нобелевскую премию по теплоте и пушистости, но со мной все иначе. Холоднее. Будто он активно увеличивает расстояние, а не просто живет внутри него.

Как я уже говорила, мне не нужно, чтобы меня все обожали. Но это похоже на проблему, которую стоит определить, чтобы решить: сопротивляться или оставить как есть. Я случайно сделала что-то, что его задело? Или со мной изначально что-то не так? Я приехала сюда ради морской биологии, а не ради медленного академического погружения в панику.