Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 7

Майя перестает печатать в тот момент, когда я распахиваю дверь. Я со стоном падаю лицом в кровать и бросаю сумку с видом человека, которому категорически нельзя общаться с коллегами, особенно если они красивые. Высокие. И совершенно не заинтересованы ни в чем, что я могу сказать.

— И что привело тебя к экзистенциальному кризису?

— То, что мой мозг работает всего в двух режимах и совершенно не понимает, когда какой включать.

— Прошу подробностей.

— Либо «я гениальный, неудержимый ученый», либо «я забыла все научные знания, которые когда-либо впитывала, включая собственное имя».

— И сегодня, я так понимаю, ты забыла, как произносится Корали? — спрашивает она с ухмылкой.

— Почти.

Я стону в подушку и пересказываю весь масштаб унижения, которым обернулось посещение курса «БИОЛ 403». Она кивает, листая что-то в телефоне, и через минуту я узнаю, что все это время она добавляла The Sporting Life группы The Decemberists в мой плейлист.

— Очень смешно, — сухо говорю я.

Она хихикает, плюхается рядом и поворачивается ко мне.

— Слушай, все не так ужасно. Я слышала про Холдена Уилкса, и этот парень вообще какой-то феномен природы. Готова поспорить, свою первую научную статью он опубликовал еще до того, как получил права.

Сомневаюсь… хотя кто его знает.

— Так что, если уж на то пошло, странный тут именно он, — продолжает она. — Наверняка у него ноль социальных навыков, и именно поэтому он заставил тебя почувствовать себя неловко. И вообще, он не знал про осьминогов, так что, может, ты еще и умнее него.

— Позволь мне в этом усомниться.

— Эй. Не позволяй какому-то заносчивому типу заставлять тебя сомневаться, зачем ты вообще сюда приехала. Тем более Уилксу.

В ответ я только глухо стону в подушку.

— И каков план?

— Избегать любых контактов с человечеством до дальнейших распоряжений.

— Отлично. То есть все как обычно.

Я все-таки смеюсь.

Она оставляет мой все более хаотичный плейлист играть дальше и улыбается своей слишком яркой улыбкой, и у меня в груди наконец что-то отпускает — как своевременное напоминание: мир не вращается вокруг одной аудитории.

И уж точно не вокруг одного аспиранта.

А еще есть своя магия в том, чтобы не знать, как справиться с чем-то, и все равно хотеть разобраться.

Именно ради этого я сюда и приехала.

Ну и еще из-за совершенно нездоровой одержимости моллюсками.

Глава 3

В осьминогах есть что-то успокаивающее — мягкие, странные и куда умнее, чем им вообще положено. Мне нравятся существа, которые сперва кажутся полным абсурдом, а потом медленно раскрывают свою гениальность.

Гениальность — в их случае не преувеличение, они чувствуют, учатся у людей и мест, а потом выстраивают планы с учетом и того и другого. Поэтому мой любимый практический принцип у них — правило знакомства с новым: не бейся в панике, а проверяй.

Столкнувшись с переменой, они вытягивают одну ногу, словно вопрос: коснуться, попробовать, отпрянуть, попробовать снова. Если вердикт положительный, они утаскивают новый предмет домой и делают перестановку. Если он ощетинивается, они темнеют, вытягиваются во весь рост и ясно заявляют: не сегодня. Они показывают настроение в настоящем времени, кожа говорит за них, и это, честно говоря, очень тактично.

Если бы мы, люди, брали с них пример, половина недопониманий исчезла бы сама собой. Но нам приходится обходиться мозгом, который достался нам в ходе эволюции, а мой лучше всего работает на распорядке и ясных ожиданиях. Семестр идет почти месяц, и его каменистый перезапуск наконец улегся в мои базовые настройки: приходить, заносить данные, пересматривать сомнения. Приятно снова ощущать контуры прежней Корали. Точно знать, зачем я здесь. Я — и уже давно — человек, нацеленный расшифровать нейропластичность головоногих.

Большую часть моих занятий составляют нейроэтология, письменное представление результатов исследования и несколько предметов по выбору. Но я выбила себе лабораторное место в корпусе морских наук, чтобы отточить краткосрочные условия содержания дневного осьминога (Octopus cyanea). Заявка на тему диссертации нужна только через несколько месяцев, так что пока мне досталась тихая роскошь академии — четкие протоколы, ровно тикающие таймеры и работа, которая правда что-то меняет.

Небольшой минус такого количества часов в лаборатории — постоянные столкновения с более чем очевидной неприязнью Холдена. БИОЛ 403 в основном ведет доктор Кимберт, но он курирует больше лабораторных блоков, чем любой другой ассистент. И возникает ровно тогда, когда он мне не нужен.

Наши разговоры короткие и цивилизованные. Он отвечает на каждый вопрос; я, в свою очередь, выделываю олимпийские кульбиты, чтобы вопросов у меня не появлялось: перечитываю протоколы, сверяюсь с методичками и фактически провожу одиночный обзор литературы, прежде чем рискнуть войти в его гравитационное поле.

Компенсирующий плюс такого плотного расписания — кофе. Не то чтобы для меня это новость, но теперь он жизненно необходим. Моя любимая кофейня притаилась совсем рядом с кампусом. Деревянные стены, бирюзовая отделка и маленькие круглые столики, точно не рассчитанные на большие компании. Идеально. Тихо, несколько столиков на двоих внутри и снаружи, именно то место, где продуктивность кажется неизбежной.

Сегодня утром я уставилась на витрину, быстро взвесила плюсы и минусы булочки с лиликои против фриттаты с беконом и выбрала статистически верный вариант: и то и другое. Плюс латте. Несколько часов исследований и писанины спустя я восхитительно переполнена углеводами и мысленно перемешана — полагаю, это эффект фриттаты.

— О боже, не верится, что я тебя нашел. — Голос чуть высокий, очень мягкий и принадлежит долговязому парню, усыпанному целой галактикой веснушек. Он плюхается на стул напротив и пальцами с зеленым лаком осторожно закрывает мой ноутбук. — Надеюсь, ты все сохранила.

— Я, эм… да? — За это стоит благодарить изобретателя автосохранения.

— Отлично. Ты ведь та самая Тейлор, да? — Улыбка у него такая теплая, что я оглядываюсь, проверяя, не стоит ли за мной кто-нибудь милее и общительнее. — Я Кай. Мы делим лабораторный стол. Технически. Я появляюсь там не так часто, как хотелось бы моему научному руководителю.

— Подожди, ты тоже изучаешь морские науки?

Он кивает, улыбаясь еще шире.

— Да, мэм. В этом семестре у меня меньше занятий, потому что я почти каждый день на Моку-о-Лоэ, на полевых работах. — Он снова быстро меня оглядывает, дружелюбно и тепло. — А еще я видел тебя на днях и решил, что было бы славно разговаривать в лаборатории с кем-то не совсем уж ботаником.

Я фыркаю, и латте крайне достойным образом вырывается у меня через нос.

— Прости. — Я промокаю нос салфеткой. — Просто… я и есть совсем уж ботаник.

Понимаю, почему он мог принять меня за нормальную. Даже за приспособленную. Сегодняшний наряд не кричит «научная зануда»: мягкая белая юбка и тонкая желтая кофта с длинными рукавами, которую влажность сейчас намертво припечатала к моим изгибам. Нормально когда угодно еще, но сомнительно в день, когда остров будто предварительно прокипятили. Похоже, местный подход к одежде я до сих пор не разгадала.

— Да, я догадался, — смеется он. — Видел стопку статей, которую ты оставила на прошлой неделе. Но ты еще и веселая, кажется.

У меня что, по кампусу ходит двойник? Та, которая и правда достаточно общается, чтобы издалека казаться веселой? Ради науки я бы хотела с ней познакомиться.

— В общем, к сути. — Он стучит пальцем по столу. — Нам стоит иногда ходить в лабораторию вместе. Я живу лабораторными сплетнями. Буду держать тебя в курсе всего. А ты, может, будешь запугивать меня, чтобы я работал над диссертацией.

Я снова смеюсь. Кай — маленькое солнце: слишком много цветов для одного наряда, темная кожа, присыпанная веснушками, светло-каштановые кудри, не желающие подчиняться гравитации. И почему-то этот хаос притягивает.