Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 4

Начну с базы. Что я знаю эмпирически: я рада, что я здесь. Я горжусь каждым выверенным шагом, который привел меня именно к этой кровати, именно к этому вузу и именно к этому — без преувеличения, меняющему жизнь — перекусу. С этим все просто. Это сходится. Но эмоциональная наука не ограничивается одними лишь наблюдаемыми данными, так что я копаю глубже. Ведь за поверхностными чувствами всегда скрывается что-то еще, верно?

Я скучаю по холоду. Скучаю по туману. По тому, как Атлантика обжигает лицо, а чайки орут, словно мелкие пернатые нигилисты. И меня, если уж на чистоту, до сих пор выбивает из колеи то, что я могу назвать только дикой коалицией бродячих кур, заявляющих свои права на эти земли.

А под всем этим — миллион вещей, которых я не знаю. Миллион вопросов, непроверенных теорий, ветвящихся вариантов того, как сложится этот год, — кого я встречу, кем стану. И хотя от этой мысли я по всем законам академического жанра должна была бы впасть в панику, этого не происходит.

Ведь люди думают, будто наука — это про ответы. Но мне всегда больше нравились вопросы. Это узкое пространство между определенностью и тайной — именно там и скрывается самое интересное.

Весь этот хаос, неизвестность, парящие в воздухе гипотезы, ждущие проверки, — штука неуютная, спору нет. Но в то же время она чертовски заводит. Смысл любого исследования в том, что ты не начинаешь с готовых выводов. Ты начинаешь с любопытства. А в чем в чем, а в этом у меня дефицита никогда не было.

Так что нет, я не знаю, преуспею ли я здесь. Не знаю, обзаведусь ли друзьями, выдержу ли сложности, продвинутую статистику в магистратуре и привыкну ли когда-нибудь обливаться потом сквозь три слоя солнцезащитного крема уже к девяти утра. Я не знаю, научусь ли серфить, влюблюсь ли или буду рыдать в лаборатории в два часа ночи из-за того, что данные не бьются так, как мне нужно.

Но я точно знаю, как проводить расследование. Знаю, как адаптироваться. Знаю, как взять неопределенность и разложить ее на мелкие, понятные составляющие, пока она не превратится во что-то, что я смогу удержать в руках.

Я знаю, как начать.

Глава 2

Однажды моя наставница сказала, что суть науки в том, чтобы смириться с мыслью: ты всегда будешь самым недалеким человеком в аудитории. Тогда я решила, что она шутит. Ни хрена она не шутила.

Я усвоила этот урок на собственной шкуре еще во время бакалавриата, когда весь семинар по химической экологии моря пыталась под столом гуглить термины, делая вид, что все нормально. Спойлер: выглядело это максимально палевно. К тому же гугл понятия не имеет, что делать с аллелопатией у бентосных беспозвоночных.

С тех пор я смирилась, что полное замешательство — это часть должностной инструкции. Если тебя регулярно не выносит от масштаба происходящего, значит, ты скорее всего делаешь что-то не так.

Именно этот настрой — что наука вознаграждает любопытство, терпит неопределенность и временами требует жесткой эмоциональной встряски — помог мне пережить первую неделю лекций и вводных занятий. Это, ну и еще постоянное, наполненное любящим осуждениением пополнение плейлиста, который Майя назвала моим именем. Теперь там красуется по треку на каждый случай, когда я ляпнула какую-нибудь задротскую дичь или случайно надела футболку наизнанку. (Пока такое случилось дважды.)

Акклиматизировалась я примерно как пакет с золотыми рыбками во время ритуального покачивания на воде в новом аквариуме. То есть: не сдохла. Слегка дезориентирована. Но адаптируюсь.

И вот теперь наконец-то должна начаться та часть моего академического паломничества, которую я ждала сильнее всего.

Потому что да, я здесь ради себя. Чтобы учиться, расти и превратиться в одну из тех крутых, опасных женщин в науке, от которых у стартаперов-биотехнологов случается нервный тик. Но еще я здесь ради курса «БИОЛ 403». Практические проблемы полевых исследований. Этот предмет снился мне в кошмарах на бакалавриате и висел на моей доске визуализации с тех самых пор, как я вообще узнала о существовании таких досок.

Главным образом потому, что ведет его она.

Доктор Кимберт. Легенда. Женщина-институт. Она носит брючные костюмы, а ее исследования по манипуляциям с микробиомом кораллов — выведение симбиотических сообществ внутри коралловых полипов для повышения их устойчивости к стрессорам — это, по сути, морская магия.

Я прочитала все ее публикации. По два раза. Некоторые по три, но это лишь потому, что в первый раз слишком отвлекалась на сноски. Если мне когда-нибудь удастся излучать хотя бы двенадцать процентов ее интеллектуального авторитета, я сочту свою жизнь успешной. Если больше — выдвинусь в президенты.

И вот я занимаю место в небольшой лекционной аудитории: бежевые стены, шумоизоляционные панели разных оттенков бирюзы и стулья им в тон. Зал компактный, от силы мест сорок, что мне полностью на руку. Меньше дистанция между мной и женщиной, на которую я молилась со второго курса.

Студенты подтягиваются поодиночке. Одни прямо-таки светятся от предвкушения, от которого у меня самой сейчас сердце готово выпрыгнуть из груди, другие излучают энергию людей, глубоко презирающих концепт бодрствования в понедельник. Аудитория гудит от шороха рюкзаков, вялых разговоров и негромкого стука открывающихся ноутбуков.

Ожидание обрывается минут через пять, когда доктор Кимберт заходит через двойные двери в конце зала. Она спускается по ступеням с таким видом, будто гравитация слегка прогибается в ее пользу, держа в руках лишь маркер для доски.

Направляясь к кафедре, она окидывает комнату долгим взглядом, останавливается, смотрит на нас пару секунд и произносит:

— Обожаю смотреть, что за отребье в итоге записывается ко мне на курс.

Тишина затягивается. Несколько недоуменных переглядываний.

— Здесь мы изучаем все, что может пойти не так во время полевых работ. А пойти не так, к слову, может вообще все. И поскольку этот курс ни у кого из вас не идет как обязательный, я могу лишь предположить, что вы подписались на это добровольно. Так что да, вы психи. В лучшем смысле слова. Мой формат.

Кое-где раздаются смешки. Она поворачивается и пишет на доске свою фамилию — почерк полуразборчивый, но его не перепутаешь. Я слишком часто видела его в научных журналах, чтобы не узнать этот резкий наклон буквы «К».

— Я не работала ни над одним проектом, который прошел бы строго по плану. Хотелось бы мне сказать обратное. Но тогда я бы вам соврала, а лжецов вам, полагаю, и так за этими стенами хватает.

Она неопределенно машет рукой в сторону двери. На этот раз смех в аудитории уже искренний.

— На этом курсе вы научитесь соображать на ходу. Выжимать ценные данные из провальных ситуаций. Продолжать работу, когда ваш эксперимент летит к чертям, водолазное снаряжение отказывает, а pH-метр решает уйти в глухую несознанку.

Она выдерживает паузу, а затем улыбается и в этой улыбке чувствуется одновременно и приглашение, и вызов.

— Добро пожаловать в «Трудности проведения полевых исследований».

Дальше следует краткая, не заученная по бумажке версия ее резюме — выжимка главных достижений, поданная с блестящим научным изяществом. Обесцвечивание кораллов на Большом Барьерном рифе. Поломка опреснительного насоса на Мальдивах. Тепловой удар во время конференции в Марселе — после которого она все равно презентовала свою работу по симбиозу водорослей под бурные аплодисменты стоящего зала.

Аудитория реагирует как надо. Вздохи, перешептывания, несколько впечатленных возгласов.

Я же просто сижу — тихо, не шевелясь, с улыбкой, от которой уже начинают болеть щеки. Потому что она, черт возьми, оказалась еще круче, чем я себе представляла. Жесткая, гениальная и абсолютно верная себе.

Именно такие женщины переписывают историю науки. Именно они объясняют сложные системы, ни разу не скатываясь в примитивное упрощение. И именно они изначально считают, что мы способны за ними поспевать.