Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 5

И я буду у нее учиться.

Студент на первом ряду поднимает руку. Доктор Кимберт едва заметно вскидывает подбородок — жест, означающий «надеюсь, это что-то дельное».

— И как мы должны учиться подобным вещам в лекционном зале? — спрашивает он. Звучит это куда более вызывающе, чем планировалось, хотя капля пота на его виске намекает, что стресс просто отключил у парня социальные фильтры.

Она не встает в позу. Вместо этого она усмехается, небрежно опирается на трибуну и принимается вертеть в руках маркер, то снимая, то надевая колпачок — раз, другой, третий.

— Отличный вопрос, — произносит она с таким упоением, что я сразу заподазриваю: она только и ждала, чтобы кто-нибудь его задал. — Вы все здесь ради магистратуры. Пишете диссертации. Ставите собственные эксперименты. Проводите в наших лабораториях или по колено в полевых работах больше часов, чем рекомендовано медициной. Статистически — и я говорю это с большой любовью — что-нибудь обязательно пойдет через жопу. Скорее всего, даже несколько вещей сразу.

Она выдерживает паузу ровно до тех пор, пока по аудитории не проносится волна неуютного ерзанья.

— И вот тут-то в дело вступаем мы.

Слово «мы» повисает в воздухе, как зона низкого давления. Я далеко не единственная, кто напрягается, — кажется, весь класс коллективно цепенеет от этого множественного числа.

Она смеется.

— Как вы, вероятно, догадались, мои собственные исследования отнимают у меня… много времени. И, честно говоря, я заслужила право не нянчиться лично с каждым из вас во время ваших неизбежных катастроф.

Пауза.

— Для этого и существуют аспиранты.

Ее улыбка становится шире, а взгляд перемещается куда-то за последний ряд, заставляя всю аудиторию в легком замешательстве обернуться. Я, неохотно, следую общему примеру, и вот тогда-то я вижу его.

Там, прислонившись к небольшому столику у самого входа, стоит то, что можно описать только как аномалию человеческого генома. И я говорю это в самом научно-восхищенном и абсолютно безумном смысле.

Он ведет себя тихо. Не двигается. Словно его туда поставили, а не он сам пришел, поза расслабленная, но игнорировать его присутствие невозможно. Одна лодыжка перекрещена поверх другой, руки скрещены на груди, для описания которой у меня просто нет цензурных слов. Его темный облегающий свитер слишком плотно обтягивает плечи, явно делая это против своей воли, а рукава закатаны до локтей, обнажая предплечья, которым, честно говоря, самое место в учебнике по анатомии.

Он сканирует комнату — медленно, бесстрастно, с нечитаемым выражением лица. Не то чтобы холодным, скорее… точным. Рациональным. Оценил всю аудиторию одним-единственным взглядом. А затем, совершенно не торопясь, отталкивается от стола и спускается по ступеням к трибуне — той же дорогой, что и доктор Кимберт минуту назад, но с абсолютно другим эффектом.

Когда он останавливается рядом с ней, она на его фоне кажется меньше. А я точно знаю, что в ней метр семьдесят восемь росту.

Он не заговаривает. Не улыбается. Не переминается с ноги на ногу, не кивает и не выказывает нам ни тени приветствия хотя бы малейшим движением губ.

Я замечаю, что на его лице ни разу не промелькнуло ни единой эмоции. Ни раздражения, ни интереса, ни любопытства. Ничего. Словно программисты забыли прописать ему эту часть кода.

— Это мистер Уилкс, — говорит доктор Кимберт, и ее глаза поблескивают, будто она прекрасно видит, какой эффект он произвел на аудиторию. — И без всякого добровольного согласия со своей стороны, в этом году он будет моим ассистентом. — Она бросает на него выразительный, ироничный взгляд. — К радостям аспирантуры относится и необходимость терпеть меня… и вас. — По залу прокатывается легкий смешок, когда она небрежно машет рукой в нашу сторону.

Очевидно, что не я одна судорожно перестраиваю настройки в своей голове. На аспиранта он не похож ни разу. Мистер Уилкс вообще не имеет ничего общего с теми бесчисленными студентами, которых я встречала за свою академическую карьеру. Или с профессорами. Да и вообще с любым человеком, чьи гены не были специально отредактированы так, чтобы обычный зрительный контакт превращался в испытание с высокими ставками.

Откровенно говоря, если бы для рекламы морской биологии использовали его лицо, приток студентов вырос бы процентов на триста.

Он делает шаг вперед, кивая доктору Кимберт с почтением, которое, впрочем, все равно выглядит слегка раздраженным.

— Можно просто Холден, — произносит он. — Привет.

И все. Просто «привет».

Ладно, может, он и не блещет теплом, но и холодом от него не веет — скорее, он… температурно-нейтрален. Сплошная загадка. И тем не менее, каждая клеточка моей нервной системы считывает его без каких-либо проблем.

Единственный звук, который следует за этим, — тихий смешок доктора Кимберт у него за спиной.

Он выдыхает, словно выступление перед кучкой амбициозных магистрантов — это своего рода обуза, о которой его никто не предупреждал.

— Мои исследования сосредоточены на взаимодействии океана, атмосферы и прибрежных штормовых системах. Скорее всего, это пересекается с интересами большинства из вас. У меня в экспедициях тоже взрывалось приличное количество оборудования, так что я вполне квалифицирован для того, чтобы помочь вам избежать того же.

При этих словах один уголок его рта ползет вверх — едва заметно, но этого хватает, чтобы у пары человек на первом ряду закоротило мозг.

— Я буду подменять на лекциях, когда Маргарет занята…

Я давлюсь.

Не так, знаете, вежливо покашлять в кулак. А по-настоящему, с хрипом, чем тут же привлекаю его внимание. Его бровь медленно и с хирургической точностью взлетает вверх в мою сторону.

Он ничего не говорит. Просто смотрит. Вся аудитория затаила дыхание.

— Извините, — удается мне выдавить сквозь кашель, сгорая от стыда. — Вода. Не в то горло пошла.

Технически — правда. Но технически и ложь. Я просто была не готова к тому, что кто-то назовет доктора Кимберт по имени, словно это не привилегия, заработанная годами и годами совместной работы.

Холден один раз кивает и продолжает:

— А также я каждую неделю веду приемные часы в кабинете и лаборатории. Если что-то идет не так — ваши данные, оборудование, дизайн эксперимента — вы идете ко мне.

Он снова приподнимает бровь, так слабо, что это можно принять за мимолетный тик безразличия, и ждет. Словно он и не удивлен, что никто не бросился задавать вопросы, но слегка разочарован тем, что мы даже не попытались.

— Как я уже сказал, — продолжает он низким, четким голосом, — мои исследования сосредоточены на циклогенезе. Атмосферных условиях, которые позволяют прибрежным штормам формироваться, нарастать и, при неверной оценке, ровнять с землей целые города.

Он пишет на доске слово ШТОРМ аккуратными, четкими буквами, которые самим своим видом умудряются излучать знания. Есть что-то пугающее в мужчине, который так уверенно орудует маркером.

— Эти системы работают на грани фола, — продолжает он, рисуя стрелку к надписям УРОВЕНЬ РИСКА и ПОГРЕШНОСТЬ. — Разница в один градус, задержка в моделировании данных — и ваш прогноз превращается в сказку. А сказки, — добавляет он, закрывая маркер колпачком, откладывая его в сторону и снова поворачиваясь к нам лицом, — жизней не спасают. И да, — добавляет он, глядя прямо перед собой, — этот курс изменит ваш подход к работе. По крайней мере, должен.

В том, как он это говорит, есть что-то до бешенства самоуверенное. Не высокомерное, нет. Просто непоколебимое. Словно вся математика у него в голове всегда сходится идеальным образом, и он снисходительно позволяет остальным попытаться его догнать.

— И не думайте, будто я ничего не смыслю в биологии. Вашу диссертацию я пойму, это я вам гарантирую.

Я хмурюсь, потому что ну вот, началось. Иногда мне кажется, что мужчинам-ассистентам при вступлении в должность выдают стартовый набор: две рубашки на пуговицах, комплекс превосходства и коронную фразу «вообще-то, вы имели в виду…».