Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 18

— Я почти уверена, что говорил. И вообще, ты изучаешь штормы, — сама не знаю, почему это звучит как оскорбление. В глубине души я просто надеюсь, что он прибавит свой невозможный шаг, чтобы я могла спокойно отстать и увеличить дистанцию. Но он этого не делает.

Он качает головой и даже не утруждает себя ответом. Поэтому я поступаю так, как нашел бы разумным любой человек на моем месте: украдкой разглядываю его. Темно-синие джинсы, черная футболка, которая преступно подчеркивает его плечи, и те самые металлические часы, с которыми он, кажется, никогда не расстается. Я быстро отвожу взгляд и замечаю, что не одна я за ним наблюдаю. Первокурсник вытягивается в струнку, когда мы проходим мимо, кто-то роняет термос, две девчонки толкают друг друга локтями, позабыв, что надо шептаться. Половина лиц выражает настороженность, у второй половины намерения... весьма далеки от святых.

— Ты, эм... в лабораторию?

Он одаривает меня фирменным недоуменным взглядом.

— Нет. У меня часы приема.

Точно. Я никогда не проверяла его расписание, потому что добровольно сидеть с ним в маленьком кабинете — это все равно что играть с оголенным проводом под напряжением. К тому же я как-то до сих пор обходилась без визитов к преподавателям, а уж к нему тем более.

Мы подходим к корпусу, и он делает шаг вперед, чтобы придержать дверь. Какая-то дикая часть моего мозга, где гнездятся все мои проблемы с доверием, внутренне сжимается в ожидании, что дверь захлопнется прямо перед моим носом или мне прищемит палец чисто ради забавы. Но он просто ждет, спокойный и надежный, а его близость одурманивает, пока я прохожу мимо.

Может, он и не так враждебен, как я себе вбила в голову. Последние факты раздражающе очевидны: он не дал мне утонуть, вышвырнул из своей лаборатории того придурка-мизогина, спас мой скон. Подружками мы не станем, это понятно. Я все еще уверена, что возглавляю его личный список самых невыносимых студенток. Но мирный семестр? Теперь это кажется возможным. С другой стороны, кто знает. Может, это обычная вежливость и слабость к выпечке.

— Холден, почему каждый раз, когда я влипаю в историю, ты оказываешься рядом?

— В историю?

— Ну, образно говоря.

Он почти улыбается.

— Я не вездесущ, Корали, — и снова в животе все странно переворачивается. Чувствовала бы я то же самое, если бы меня звали Гертруда? Или если бы он надышался гелием? — Ты хочешь сказать, что неприятности случаются с тобой, только когда я поблизости?

Мы идем по коридору в сторону кафедры. Я усмехаюсь, потому что перевести стрелки ничего не стоит.

— Я бы вряд ли назвала это неприятностями.

— Тебя едва не утащило в Тихий океан. По-моему, ты и есть ходячая неприятность.

— Это была крошечная волна. Я просто любовалась морским дном.

— Ну да, — его губы сжимаются в линию. С таким невозмутимым видом обычно говорят люди, которые видели, как ты уходишь под воду, и не дышали, пока ты не вынырнула.

Мы доходим до аккуратного ряда тяжелых махагониевых дверей, каждую из которых венчала бронзовая табличка. Я стучу в дверь доктора Кимберт и прислушиваюсь, надеясь уловить шуршание бумаги или стук клавиш. Тихо. Выждав секунду, стучу снова. Опять ничего — только монотонный гул здания.

Я оборачиваюсь. По известным ему одному причинам Холден так и не ушел. Он прислонился к стене под таким углом, будто ее спроектировали специально под его спину.

— Слушай, а ты не знаешь ее часы приема? Я как-то упустила этот момент перед тем, как прийти.

— Ты пришла сюда, даже не проверив, на месте ли она?

Я прищуриваюсь, потому что — да, именно это я только что и сказала.

— Так ты знаешь или нет?

Он вздыхает, достает телефон из заднего кармана, разблокирует его и листает что-то похожее на входящие письма.

— Обычно она у себя, но сегодня утром она прислала письмо — у нее срочные совещания. Ты есть в рассылке.

Точно. Три часа сна и угрозы Майи по поводу кальмаров, видимо, окончательно добили мою способность соображать.

— Черт, — я прикусываю нижнюю губу, перебирая запасные варианты: поискать Кая и поспрашивать его, набросать нормальное письмо доктору Кимберт, зайти позже или просто повтыкать в стену, пока мозг не перестанет плавиться.

— Хочешь пересмотреть мое предложение?

Его... что? Я поднимаю голову, округлив глаза сильнее, чем позволило бы чувство собственного достоинства.

— А?

— Мое предложение помочь тебе с тем, о чем ты хотела спросить.

— Оу, — выходит, я сейчас полезу прямо к оголенному проводу — соглашусь провести еще несколько минут в его поле притяжения, — потому что альтернатива этому — позволить тысяче вопросов и дальше выедать мне лобную долю. — Ну... не хочу тебя отвлекать.

— Я твой ассистент, — с высоты своего роста он смотрит на меня взглядом, не терпящим возражений.

— Ладно. Хорошо, — в конце концов, он спас мой скон и, что немаловажно, мое лицо. Да и глупо не признать, что он действительно может помочь, пусть даже я все равно планирую позже дойти до доктора Кимберт.

Он направляется в самый конец коридора, где таблички сменяются с бронзовых на серебряные. Я откровенно пялюсь на них.

— Бронза — для штатных профессоров, а серебро — для всех остальных, — говорит он, касаясь таблички, у которой останавливается. ХОЛДЕН УИЛКС, магистр наук.

У меня слегка приоткрывается рот от удивления.

— У тебя есть именная табличка? В смысле... это твой официальный кабинет?

Он смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

— Да, — он делает шаг к соседней двери и стучит пальцем по другой табличке. — У него тоже есть, он морской инженер. ТЕО АНДЕРСОН, магистр наук, на точно таком же серебре.

— У всех ассистентов они есть?

— Нет, — он возвращается к своей двери, уже держа в руке ключ. — Мы с Тео вкалываем здесь больше остальных. Еще с магистратуры.

Замок щелкает. Он заходит внутрь и оставляет дверь открытой для меня. Я все еще пытаюсь переварить эту информацию, когда переступаю порог.

Кабинет небольшой, но в нем... обезоруживающе уютно. По центру стоит массивный деревянный стол: у переднего края аккуратные стопки бумаг, в правом углу монитор, в левом — глобус, на котором Тихий океан затерт до блеска чьим-то большим пальцем. Стул напротив — деревянный, с сине-зеленой подушкой, которая выглядит необъяснимо мягкой. Одна стена от пола до потолка заставлена стеллажами, где на корешках книг значится все от рыболовства до океанографии и зоологии; на другой висят карты: кориолисовы ветры, основные течения, зоны Эль-Ниньо за прошлый год, утыканные аккуратными кнопками. В комнате неуловимо пахнет бумагой, хвоей и его кофе — судя по всему, слишком крепким для меня.

Не знаю, как это объяснить, но это пространство полностью, до невозможности отражает его самого: во всем порядок и точность, но при этом здесь достаточно уюта, чтобы почувствовать себя в опасности.

Замечая абсолютно все, он ловит мой взгляд на книжных полках. Целый ряд трудов по морской биологии — с пометками, загнутыми страницами, дорогие издания. На порядок круче моих.

— Я же говорил, что вполне способен тебе помочь, — произносит он, не поднимая глаз.

Меня бесит, что он может оказаться прав, и еще больше бесит, что в его голосе слышится довольство.

— А зачем тебе столько книг по морской биологии, если ты океанограф?

— Я начинал магистратуру по морской биологии, — отвечает он, открывая ноутбук. — Сменил направление примерно на середине пути.

— Почему?

Он включает компьютер, откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Излагай свой вопрос. Для диссертации.

Точно. Мы не в тех отношениях, чтобы делиться историями из жизни. Принято. Я достаю телефон, открываю заметки, включаю видео за прошлую неделю и поворачиваю экран к нему.

— Ладно... Деймон. Ты ведь помнишь Деймона?

Холден поднимает на меня взгляд с выражением лица, которое я уже считаю его визитной карточкой: в равных пропорциях скука, скептицизм и тихое отчаяние.