Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 19

— Да, — сухо говорит он. — Сложно забыть единственного осьминога на острове, у которого есть имя.

Я закатываю глаза.

— Ну да. Так вот, когда он играет с кубиками, он всегда предпочитает правое первое в синем маркере и левое первое в желтом, — я указываю на две передние конечности, которые возятся с набором Бэтмена. — Даже во время кормежки он тянется либо ими, либо вторыми правым и левым.

Холден кивает и наклоняется ближе, чтобы изучить движения. Я слегка отстраняюсь, чтобы чисто мужской, слишком отвлекающий запах его парфюма не сбивал меня с мысли.

— Если перелистнешь на следующее видео... — Он делает это, коснувшись моего телефона своей большой ладонью. — Вот. Это он вчера.

Он смотрит молча, слегка сдвинув брови. Я замечаю, как в его глазах вспыхивает интерес — всего лишь искра, но ее не спутать.

— Он сменил щупальце, — констатирует он.

— Да. Зеленый маркер у него отвечает за движение. А красный обычно означает «повышенное возбуждение» — им он прощупывает, швыряет предметы, проверяет границы дозволенного, — я не стала уточнять, что красным щупальцем он иногда агрессивно лупит по стеклу, из-за чего я и выбрала этот цвет.

Видео заканчивается. Холден дважды стучит по экрану, запуская повтор, затем аккуратно пододвигает телефон обратно ко мне и снова откидывается на спинку стула.

— Это необычно.

— Правда ведь? — мой голос срывается, и прежде чем я успеваю себя остановить, я всплескиваю руками от полного отчаяния. — Извини... просто... я всю ночь изучала журналы наблюдений, пыталась вычленить триггер. Вчера я не вводила ничего нового. Никаких изменений в среде. Никаких перемен в рационе. Даже параметры воды не сдвинулись ни на йоту.

Я протягиваю ему свои заметки — три страницы гипотез, набросанных чернилами, которые уже начали размазываться. Он берет их без лишних слов и быстро пробегает глазами, на его лице ни один мускул не дрогнул. Я наблюдаю, как его взгляд движется по строчкам, и внезапно жалею, что не писала аккуратнее. Или лаконичнее. Или менее явно сумасшедшей.

Он долго ничего не говорит. Просто продолжает читать.

— И к чему ты в итоге пришла? — спрашивает он спустя какое-то время.

— Ну... я не уверена, — ненавижу то, как жалко это звучит. — Наверное, это какая-то проверка латерализации — решил попробовать другой контроллер ради интереса. Просто не понимаю, что послужило толчком.

Он наклоняет голову, размышляя.

— А раньше он проявлял нечто подобное? Тягу к новизне?

— Ну... вообще-то нет. Он любит рутину. Но...

— Разложи мне ход своих мыслей.

Точно. Я ведь уже упоминала, что мой мозг пока не готов к публичным выступлениям? Именно сейчас я растеряю остатки авторитета.

Но я все равно начинаю. Возможно, Деймон тестирует пороги новизны. Или у него легкое раздражение на парочке присосок. Или дело в контексте — моем расположении, угле света, крошечных изменениях в его укрытии. Или потому что осьминоги иногда совершают поступки чисто на публику. Слова вылетают из меня со скоростью аукциониста, которая могла бы составить конкуренцию Эминему; переменные, догадки, отброшенные варианты. Руки при этом выписывают в воздухе сложные пируэты.

— Корали.

Меня уже не остановить. Данные продолжают изливаться, мои пальцы дирижируют симфонией, которую слышу только я. Кто вообще пустил меня в науку?

— Корали, — он тянется через стол и с поразительной нежностью, но абсолютно уверенно обхватывает одной своей большой ладонью оба моих запястья. Да, это сработало. Весь мой запал мгновенно испарился — его без труда погасила уверенная хватка Холдена.

— Это я, — выдавливаю я, потому что единственный нейрон, который не закоротило под его ладонью, видимо, решил, что пора заново представиться.

Он тихо смеется, и от этого низкого звука по моим рукам разбегаются мурашки.

— Да, это ты, — он не отпускает меня. Его глаза смотрят прямо в мои. На одну предательскую секунду я задумываюсь о шоколаде — его радужка точь-в-точь такого же цвета.

— Притормози, — говорит он, и его взгляд опускается к моим губам, после чего возвращается обратно. — Ты тараторишь, когда нервничаешь.

— Ничего... я не тараторю, — правда, что ли? Где-то в моей голове хор из всех моих знакомых дружно кивает.

— Тараторишь, — его хватка капельку смягчается. — И ты заработаешь себе туннельный синдром, если будешь так жестикулировать в таком темпе.

— Я... ты... что? — ну прекрасно. Сейчас у меня случится аневризма. — Все не так уж плохо.

Он отпускает мои запястья и выгибает бровь.

— Продолжай. Только со скоростью, которую я способен воспринимать, идет?

Кожа все еще горит там, где были его пальцы. Во рту как-то одновременно пересохло и скопилась слюна. Мне нужна скорая? Может, притвориться, что мне плохо? Нет. Соберись.

Вот об этом я и говорила — о противоречивых сигналах. Я пришла сюда ради науки, ради острого ума Деймона и возможности разгадать его загадку. А Холден предельно ясно дал понять, что не считает меня готовой к этому. Так почему же мое тело ведет себя так в его присутствии?

Когда я не нахожу в себе сил продолжить мысль, инициативу перехватывает он.

— Послушай. Головоногие — отличная модель для изучения краткосрочной памяти, — произносит он тоном строгим, но не пренебрежительным, — но их нервная система распределена. У них нет единого центра, так что проецировать их когнитивные функции на раннюю эволюцию позвоночных — задача сомнительная. Я не говорю, что у тебя нет темы для диссертации, — его взгляд падает на полуоткрытый блокнот на столе, где поля исписаны моим небрежным, размашистым почерком и усеяны набросками маленьких осьминогов. — Я говорю, что она у тебя появится, если ты начнешь отслеживать не осевой тяж, а внутримышечные нервные тяжи щупалец.

О боже. А ведь он может быть прав. Почему я сама до этого не додумалась? И как, интересно, додумался он? Неужели он станет моей новой Блайт? Разве что без банки с леденцами.

У меня опять отвисает челюсть, но мне уже плевать. Это именно то, за чем я пришла. Желание сорваться с места, побежать к аквариуму Деймона и начать тесты борется один на один с желанием перегнуться через стол и обнять Холдена за то, что он вручил мне этот ключ. Я вцепляюсь в собственные колени и дышу до тех пор, пока не успокаиваюсь.

Следующие несколько минут я трачу на то, чтобы все записать: сначала его идею, затем варианты, которые она открывает. Я заполняю поля аккуратной таблицей для экспериментов, списком неизменных переменных, коротким перечнем того, что нужно исключить, и списком того, что проверить в первую очередь. Прилив энергии накатывает мгновенно. Впервые за сутки мои мысли пришли в полное согласие с руками. Это же настоящий прорыв.

Он встает, пробегает глазами по полке и возвращается с двумя тяжелыми монографиями об осьминогах, каракатицах и кальмарах. Тканевые твердые переплеты, края потрепаны от частого использования, сверху торчат несколько цветных закладок. У меня снова отвисает челюсть. Мне определенно стоит показаться врачу.

— Это отличные книги, — говорит он. — Если еще не читала, можешь взять.

— Зачем?

Он хмурит брови.

Я мысленно бью себя ладонью по лбу.

— В смысле... почему ты вдруг стал таким добрым?

Я замечаю, как он весь подтягивается — плечи, челюсть, линия губ, — словно он сглатывает первый пришедший в голову ответ и выбирает правильный.

— Я твой ассистент, — ровно произносит он, уже второй раз за день. — У меня есть книги, которые могут тебе помочь. Ну так что, берешь? — Он пододвигает их ближе и трет переносицу, на секунду прикрыв глаза.

Я притягиваю их к себе. Одну я уже читала, а вторая годами висела в моем списке желаний — на нее вечно не хватало денег, да и ни в одной библиотеке поблизости ее не было.

— Спасибо.

Он кивает, не поднимая глаз.

Идеально. Человек дает мне именно то, что нужно, а я умудряюсь выдать это за какую-то подозрительность, будто я вообще не благодарна. А потом я еще удивляюсь, почему он считает меня трудной.