Теория неопределенных вещей (ЛП) - Дэвид Мэдиссон - Страница 17

Я разворачиваю развивающий лабиринт на 90 градусов, чтобы уравновесить левую и правую стороны, и шаг за шагом заношу в журнал, какая щупальца начинает, какая помогает и сколько времени уходит на сборку башни. Если зеленая сохранит за собой эту задачу после смены положения, да еще и завтра повторит, значит, перед нами реальное изменение поведенческой стратегии — перенастройка на уровне отдельной конечности в ответ на незначительное изменение среды. Именно ту живую, дышащую нейропластичность я и пришла сюда ловить.

Глава 6

До сих пор каждый раз, когда я произносила слово «нейропластичность», в ответ я получала либо такое закатывание глаз, какое обычно берегут для налогового сезона, либо жалостливый взгляд в духе: «ладно, заучка, можешь идти».

И я все понимаю, правда. Но хотя для большинства нейропластичность — пустой звук, это важнейшая часть нашего мозга, от которой никуда не деться, да и не захочется. Понимаете, это что-то вроде админа в групповом чате у вас в черепушке. Ветки, в которых вы постоянно отвечаете — тексты песен, имена, тот мем, который вы бубните себе под нос ради успокоения, — закрепляются в самом верху памяти. А ветки, которые вы заглушили или просто забыли, уходят в архив вместе с той позорной историей из восьмого класса.

Нейропластичность, по сути, и есть причина, почему тренировки работают, а новые места со временем перестают казаться чужими. Пользуешься нейронным путем — синапсы крепнут, забиваешь на него — они ослабевают. Схемы пересобираются, ветви прорастают. Именно этот механизм позволяет любому из нас развиваться и адаптироваться.

Правда, патент на это принадлежит не людям. В животном мире полно прилежных учеников. Но мало кто умеет адаптироваться так, как головоногие, потому что эволюция подкинула им дикий набор: распределенную нервную систему, быстрые синапсы и геномный фокус — масштабное редактирование РНК в нейронах, которое меняет чертежи белков, вообще не трогая саму ДНК. Это как иметь под рукой каталог запчастей, которые можно переделывать прямо на ходу.

Вот почему они кажутся мне настоящим чудом природы и почему я буду проповедовать это до последнего вздоха. А вчера Деймон подкинул мне свежее доказательство того, что я выбрала правильную тему для диссертации. Из-за его внезапной смены щупальца — когда зеленый маркер взял на себя задачу по сортировке, которую раньше никогда не начинал, — у меня мозг кипит уже двенадцать часов. Хотя я прекрасно знаю, что анатомически и неврологически каждое щупальце способно на весь репертуар — захватить, прощупать, расплющить, перетечь, — у осьминогов, включая Деймона, все равно появляются свои предпочтения. Так с чего вдруг такая перемена? Я всю ночь крутила гипотезы по кругу и пришла к единственному разумному шагу: спросить доктора Кимберт.

Она ведь сама сказала, что я могу зайти в любое время? Вот я и ловлю ее на слове.

Я как можно тише притворяю дверь своей комнаты и на цыпочках выбираюсь наружу. Само собой, Майя осталась не в восторге от моей настольной лампы и бормотания посреди ночи. Она запустила в меня подушкой, добавила очень грубую песню Лили Аллен в мой плейлист и, прежде чем снова уснуть, пообещала притащить жареных кальмаров прямо к нам в блок, если я еще раз устрою такое.

Так что я добираюсь до общей душевой и собираю из себя версию, которая хоть как-то похожа на ученого. Темные круги победили консилер — ну и ладно, а мои кудри обсуждению не подлежат, поэтому я просто собираю их в пучок. Белые парусиновые брюки, белый топ, синяя льняная рубашка в полоску с закатанными рукавами. Сойдет для встречи с любимым профессором.

До сегодняшнего дня единственным человеком, к которому я могла прийти за академическим советом — распутать мысли, перевести, проверить на адекватность, — была моя наставница Блайт. Ей за сорок, она пугающе умна — так, что хочется немножко влюбиться в ее мозг, — и, что самое главное, она никогда меня не осуждала. Я могла ввалиться в ее кабинет с целым клубком полумыслей и тупиков, а к моменту, когда я махала ей на прощание, мы уже все раскладывали по полочкам и подписывали. Я скучаю по ней. Скучаю по ее личной вендетте против всего, в чем нет кофеина, по банке с леденцами на ее столе и по легкому шепелявению, из-за которого даже горькая правда звучала мягко.

К тому же именно она заставила меня обратить внимание на доктора Кимберт. Когда мы занимались расчетами для Маноа, Блайт подробно рассказывала мне о ее статьях, ее интуиции и о том, как мыслит ее лаборатория. Добрая часть моего восхищения перенята от уверенности Блайт и от этого мне только сильнее хочется постучать сегодня в дверь Кимберт и попросить ее помочь мне довести мысль до ума.

Вместо завтрака я перехватываю сконы с лимоном и маком и холодный кофе, после чего поворачиваю обратно к корпусу морских наук. Кое-кто назвал бы это крюком, ведь здание практически видно из окна моей комнаты, но топливо есть топливо, и сегодня оно необходимо. После трех часов сна и на нервах сахар с кофеином — единственное, что удерживает меня в вертикальном положении.

Балансируя сладкой выпечкой на крышке стакана, я другой рукой достаю телефон и включаю вчерашнюю запись с Деймоном. На этом видео он воюет с деталью лего, и вполне справедливо, потому что я подсунула ему деталь другого размера, которая не стыкуется, а потом просто выбрасывает ее из аквариума. Злобные маленькие существа. Я все еще хихикаю, глядя в экран, когда врезаюсь в стену.

Скон слетает с крышки кофе, а вместе с ним теряю равновесие и я. Гравитация, мой старый заклятый друг, берет верх. А затем у стены вырастают руки: одна ловит скон за секунду до падения на землю, а вторая перехватывает мой локоть, не давая моему лицу встретиться с полом. Неужели я провела столько времени с осьминогом, что теперь дорисовываю лишние конечности любому предмету с плоской поверхностью?

Один взгляд вверх показывает, что «стена» вовсе не из кирпича — это Холден. Мой скон лежит на его открытой ладони, а мой локоть все еще покоится в его другой руке, теплой и надежной, его большой палец прижат как раз туда, где мой пульс выдает меня с головой. Его брови сдвинуты — то ли от беспокойства, то ли от раздражения, то ли от всего сразу, — и на секунду я забываю, как стоять на собственных ногах.

— Оу... эм... Холден, — я высвобождаюсь из его хватки и возвращаю себе то, что со стороны может сойти за самообладание. — Ты не стена.

Одна его бровь приподнимается, как и уголок рта.

— Да что ты говоришь.

Я закатываю глаза, забираю скон с его ладони и проскальзываю мимо него в сторону кабинета доктора Кимберт.

— Я не виновата, что ты сложен как шкаф.

Из его груди вырывается какой-то звук — почти смешок, достаточно низкий, чтобы у меня мурашки пробежали по спине. Я оглядываюсь, но этот момент уже прошел: его лицо снова ничего не выражает, а взгляд стал нечитаемым. Я выдыхаю, потому что мои социальные навыки, конечно же, решили дать сбой именно сейчас — за десять минут до того, как мне предстоит обсуждать диссертацию с гениальной женщиной.

— Спасибо, что спас мой скон. И меня. Опять. — Я указываю большим пальцем себе за спину. — Мне пора.

Он кивает и продолжает идти — сначала ко мне, затем мимо.

— В лабораторию? — бросает он, не останавливаясь.

— Вообще-то нет. У меня вопрос по диссертации, — я пристраиваюсь рядом с ним. Если там, наверху, есть какой-то божественный комитет, то у них явно извращенное чувство юмора.

Он косится на меня, засунув руки в карманы. Один его шаг равен трем моим, но я упрямо прибавляю ходу, чтобы не отставать.

— Может, я могу помочь?

Я фыркаю и тут же прижимаю ладонь ко рту, заметив, как он хмурится.

— Извини. То есть спасибо, конечно, но нет. Просто доктор Кимберт — биолог, а ты, ну... нет. К тому же ты не любишь головоногих.

Он по-прежнему хмурится.

— Корали, я несколько лет изучал морскую биологию, — боже, как же меня бесит, когда он произносит мое имя, так идеально выговаривая каждый звук. — И я никогда не говорил, что ненавижу твоих беспозвоночных.