Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 24

— Что именно?

Он не отвёл взгляда. Серые глаза смотрели прямо, открыто, без привычной маски директора завода.

— Это касается не только тебя. Нас троих. Поэтому надо, чтобы она тоже была здесь. Пора кое-что прояснить. Дальше так жить невозможно. Я хочу сделать важное объявление, расставить все точки над i.

У меня внутри всё похолодело.

Нас троих?

Что он хочет сказать? Что они решили? Что он выбрал её и теперь мне красиво объяснят, где моё место? «Юля, ты хорошая девушка, но…» Я это «но» слышала уже миллион раз. Или наоборот — он сам что-то понял? Что-то раскусил? Связал факты, которые я ему по кусочкам подбрасывала?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Иван, послушайте…

— Юля, я…

Он тоже не знал, с чего начать. И это было видно. Для человека, который обычно говорит коротко и по делу, Иван Петрович сейчас выглядел почти растерянным. Слова застревали у него в горле, он сжимал кружку так, что костяшки побелели.

Я впервые подумала: может, не всё так плохо? Может, он и сам что-то почувствовал? Что-то понял? Что-то связал?

Может, он не слепой? Может, он видел, как Ирина косилась на меня? Как она говорила со мной свысока? Как её фальшивая улыбка отравляла всё вокруг?

Я уже набрала воздух, чтобы сказать всё сразу: про гадание, про Фёдора, про то, как Ирина пришла ко мне в Москве, как потом её муж явился с угрозами, как я бежала сюда, думая, что Тара — единственный город, в котором я могу затеяться, и в этот момент в коридоре послышались быстрые шаги.

Не просто шаги — топот. Так бегут, когда что-то случилось. Когда в доме пожар. Когда умирает кто-то близкий.

Через секунду на кухню влетела Ирина.

Не вошла, именно влетела. В светлом шёлковом халате, который струился за ней, как флаг на ветру. Волосы распущены, лицо бледное, глаза огромные, испуганные. Она выглядела как женщина, у которой случилась катастрофа.

И это было сыграно так талантливо, что меня охватило беспокойство за женщину. Что могло у неё случится?

— Ваня! — сказала она резко. Голос сорвался на высокой ноте. — У меня пропали вещи!

Я ожидала услышать что угодно: Яша выбрался из клетки, и она увидела его в окно, мышь пробралась в спальню к Ирине или она увидела паука, но ей удалось меня шокировать.

Иван поднялся со стула. Медленно, тяжело, как человек, который уже устал от этого дня, хотя он только начался.

— Что?

Она перевела дыхание. Прижала ладонь к груди — красиво, почти театрально, но не настолько, чтобы это выглядело ненатурально, если не знать её, если не видеть тот холодный, расчётливый блеск в глазах, который она прятала за ресницами.

— Что слышал. Меня бессовестно обокрали! Нужно срочно вызвать полицию!

30. Иван

Я даже не сразу понял, что происходит. Слова ударили по ушам, но мозг отказывался их обрабатывать. Только что было обычное утро. И вдруг — вот это.

Я обернулся на Ирину. Лицо бледное, глаза расширены, голос дрожит. Не истерика, нет. Она не из тех, кто орёт. У неё всё по-другому. Точнее. Тише. Но от этого сильнее.

— Какие вещи? — спросил я, уже чувствуя, как внутри поднимается напряжение. Где-то под рёбрами заворочалось что-то тяжёлое, липкое.

— Колье. Моё колье с сапфирами. И духи. Я привезла их из Парижа. Я точно помню, что оставляла их в спальне на столике. Вчера вечером ещё видела.

Я автоматически перевёл взгляд на Юлю. Она стояла у стола. Слишком спокойная. Руки не дрожат, лицо ничего не выдаёт, только глаза чуть шире обычного.

— Может, вы просто… — начала она.

— Я не просто! — перебила Ирина. Голос сорвался на высокой ноте, но тут же вернулся в норму. Контроль. Она всегда держит контроль. — Я дура какая-то, по-твоему?

Я поморщился. Мне не нравился этот тон. Не нравилось, как всё это развивается. Но я уже чувствовал — сейчас не получится просто закрыть тему, хоть бы без полиции разобраться, вот было бы уже хорошо.

— В доме кроме нас кто был? — тихо спросила Ира.

Я сжал челюсть. Никого. Только мы трое. И это было хуже всего. Потому что вариантов вообще не оставалось. Либо она сама переложила вещи и забыла, либо… либо действительно кто-то взял.

— Ира, подожди…

— Чего подожди? — она повернулась ко мне. В глазах блестели слёзы, выдававшие степень её расстройства. — У меня пропали вещи, Ваня. Это нормально? Ты предлагаешь мне просто закрыть на это глаза?

Я провёл рукой по лицу. В голове шумело. Не нормально. Но и делать выводы вот так — тоже не нормально.

Я посмотрел на Юлю. Она смотрела прямо, не отводя глаз. В них горел какой-то странный огонь — не страх, не вина. Что-то другое. Решимость?

— Вы хотите сказать, что это я? — спросила она.

Ирина не сказала «да». Она вообще ничего прямо не сказала. Только опустила глаза. Вздохнула. Тяжело, с сожалением.

— Мне очень не хочется так думать…

И вот это было хуже прямого обвинения. Я это видел и понимал. Она не выдвигала обвинений, она просто намекала, оставляя пространство для сомнений. А сомнения — это самое страшное. Они разъедают доверие быстрее любой лжи.

— Но вы именно это и говорите, — Юля уже не сдерживалась. В голосе появились металлические нотки.

— Я говорю, что вещи не могли исчезнуть сами.

Я чувствовал, как у меня начинает гудеть в голове. Они обе говорили правду или обе врали. И я стоял между ними, как последний мудак, и не мог понять, где правда, где ложь, где моя вина, а где чужая.

— Давайте без истерик, девочки? — сказал я. И сам понял, что сказал плохо. Не так. Слишком резко.

Ирина тут же зацепилась:

— Без истерик? У нас в доме вор, Ваня!

Я сжал зубы. Она давила. Тонко. Точно. Я это видел, но и игнорировать это не мог. Потому что, если женщина говорит, что у неё пропали вещи, а в доме три человека, ты не можешь просто отмахнуться.

— И вы не придумали ничего лучше, чем обвинить сразу меня? — Юля шагнула вперёд. Её голос окреп. — Как вы смеете? Вы...

— Надо проверить всех, — перебила её Ира.

Я уже знал, что это будет точка. Та самая, после которой ничего не останется прежним.

Юля посмотрела на меня. Долго. Внимательно. И в её взгляде я прочитал всё: и надежду, и страх, и какой-то немой вопрос: «Ты со мной? Или с ней?»

— Вы серьёзно? — спросила она.

Я молчал. Потому что, если скажу «нет», я автоматически становлюсь на её сторону. Если скажу «да» — предаю её.

— Юля… если ты ничего не брала, это легко выяснить, — сказал я. — Ты же не против, если мы осмотрим твою комнату?

И в этот момент понял, что уже сделал выбор. Не в её пользу.

Она рассмеялась. Коротко. Горько. Так, что у меня внутри всё перевернулось.

— Всё понятно.

И пошла. Быстро. К двери. Даже не взглянула на меня.

Я сразу понял — всё плохо. Очень хуёво. Внутри всё оборвалось.

— Юля…

Но она уже ушла в свою комнату. Мы пошли за ней. Я — последним. И всё время думал: только бы ничего не нашли. Только бы это была ошибка. Только бы…

Дверь в её комнату была открыта. Юля стояла у стены, вжавшись спиной в обои.

— Ищите, — сказала она.

И в этот момент мне очень захотелось остановить всё это. Сказать: «Хватит, ёб вашу мать! Закрыли тему. Не надо ничего искать!». Но я не сказал, потому что Ирина уже открывала шкаф.

Она перебирала вещи Юли. Медленно. Аккуратно. Будто не хотела, но была вынуждена это делать. Я смотрел на её руки и чувствовал, как стыд обжигает всё нутро.

Потом она открыла сумку, потом — ящик комода.

И когда она замерла, я всё понял. По тому, как напряглась её спина, по тому, как она медленно, будто нехотя, запустила руку внутрь.

Она вытащила колье, потом духи.

Юля смотрела на эти вещи, как на змей.

— Я этого не брала. Я впервые вижу эти вещи.

Я ей верил. И не верил одновременно. Потому что вещи были у неё. Потому что это факт. Потому что против факта не попрёшь. Но внутри, где-то глубоко, что-то кричало: «Она не воровка. Не может быть».