Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 23

Слишком близко. Слишком очевидно.

Она повернулась и ушла. Не сказав ни слова. Не хлопнув дверью. Просто исчезла в коридоре, растворилась в полумраке дома.

Я стоял, тяжело дыша, чувствуя на губах вкус Юли, чувствуя, как бьётся сердце, как кровь шумит в ушах.

Юля отошла к окну. Спина прямая, плечи напряжены. Не оборачивается.

— Идите к ней, — сказала она тихо.

— Юля…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Идите. Она ждёт.

Я посмотрел на неё. На её затылок, на руки, которые она сцепила на груди, на то, как она вся сжалась, будто защищаясь.

Мало было у меня проблем? Я создал ещё одну. Да такую, из которой просто так не выйти. Потому что я не хочу идти к Ирине. Потому что я хочу остаться здесь. Потому что единственная женщина, которую я хочу сейчас, стоит у окна и делает вид, что ей всё равно.

Я сделал шаг к ней.

— Юля…

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

— Иван Петрович, — голос её был тихим, но твёрдым. — Не надо. Вам нужно поговорить с ней, — сказала она. — А мне… мне пора.

— Куда?

— В свою комнату. Где мне и положено быть.

В её голосе не было злости. Только усталость. И какая-то горькая, взрослая мудрость, от которой у меня заныло в груди.

Она вышла.

Я остался один. В кухне, где пахло хлебом и её духами.

Где-то наверху, в своей комнате, Ирина ждала объяснений. Где-то в гостевой спальне Юля, наверное, сидела на кровати, смотрела в стену и думала, что я чмошник, который ничего не может решить.

И была права, потому что я стоял здесь и не знал, куда идти.

28. Юля

После поцелуя я не спала почти всю ночь.

Сначала лежала, уставившись в потолок, и пыталась убедить себя, что ничего особенного не случилось. Ну подумаешь, поцеловались. С кем не бывает? Взрослые люди.

У меня в Москве были клиентки, которые так успокаивали себя после того, как спали с мужьями подруг. «Это просто секс», «ничего не значит», «мы просто расслабились». Я всегда знала, что они врут. И сейчас я врала так же бездарно.

Потом перевернулась на бок и поняла, что вру сама себе так же убедительно, как Ирина врала Ивану про своё вдовство. Ничего случайного там не было. Ничего простого. Ничего такого, что можно было бы выбросить из головы утром.

Я до сих пор чувствовала его руки. Широкие, сильные, с этими мозолями на ладонях, которые так странно и правильно контрастировали с нежностью его прикосновений. Чувствовала его дыхание на своей шее — горячее, сбивчивое, не такое, каким он дышит, когда спокоен. Чувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах, как он притянул меня к себе.

Я провела рукой по губам. Они всё ещё помнили вкус Ивана. Горечь кофе и чего-то чисто мужского, острого, такого, от чего у меня внутри до сих пор всё переворачивалось, стоило только закрыть глаза.

А потом — как он резко отшатнулся. Будто испугался самого себя. И вот это пугало уже меня. Потому что, если бы он просто хотел меня, всё было бы проще. Грязнее, циничнее, но проще. Можно было бы списать на похоть, на то, что он мужик, у него гормоны, у него эта его "подруга" не даёт, а я под рукой.

Но он отшатнулся. Испуганно. Словно впервые в жизни потерял контроль. И это значило, что всё серьёзно. Что он не просто хочет меня, что он что-то чувствует.

Я села на кровати, обхватила колени руками. В комнате было темно, только луна светила в окно, разливая по полу холодный, синеватый свет. Дом спал. Ирина спала где-то там, за стеной, в своей идеальной спальне, с идеальным лицом и идеальной ложью на губах. Иван спал — или не спал, страдая, как и я — в своей огромной кровати, где, наверное, пахнет деревом и им.

А я сидела и думала о том, что меня как будто разорвало на две части. Одна хотела утром сделать вид, что ничего не было. Улыбнуться вежливо, налить всем кофе, спросить, как спалось, и делать вид, что моё сердце не разбито вдребезги его молчанием.

Вторая — схватить его за грудки, тряхнуть как следует и сказать: «Ты вообще понимаешь, кто у тебя под боком? Ты хоть знаешь, что эта твоя Ирина — не несчастная вдова, а хитрая тварь, у которой муж жив, здоров и вполне способен приехать сюда со своими отморозками? Ты хоть понимаешь, что я здесь не случайно, что я сбежала от её мужа, который меня убить обещал? И что ты, чёрт возьми, должен сделать выбор, потому что я больше не могу делить тебя с прошлым, которое тебя не стоит?»

К рассвету победила вторая.

Не из благородства, не потому что я вдруг решила спасти Ивана ценой собственного сердца. Нет. Просто я слишком хорошо знала таких, как Ирина. Я раскладывала карты для таких женщин. Я смотрела в их холодные, расчётливые глаза и видела, как они строят свои маленькие империи на чужих слабостях. Сегодня она улыбается. Завтра подставит. Послезавтра сделает вид, что тебя никогда не было. И если я сейчас промолчу, если позволю страху и гордости заткнуть мне рот, Иван потом будет смотреть на меня так, будто я его тоже обманывала.

А я не хотела, чтобы он когда-нибудь ставил меня с ней в один ряд. Я не идеальна. Я гадалка, я беглянка, я никто в этом городе. Но я честна с ним, даже когда больно, даже когда страшно, даже когда каждое слово стоит мне кусочка души.

Я встала рано. Голова тяжёлая, глаза щиплет, внутри всё как после затяжной температуры — ломает, но уже не так сильно. Накинула халат поверх футболки, в которой спала, собрала волосы в высокий хвост, чтобы не лезли в лицо. Умылась ледяной водой. Она обожгла щёки, заставила кровь бежать быстрее. Посмотрела в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги, губы сухие.

Всё. Сейчас пойду и скажу Ивану правду, а дальше хоть трава не расти.

Я спустилась на кухню и включила чайник. Красная кнопка загорелась, вода внутри загудела, зашевелилась. Я достала одну кружку, потом передумала и достала сразу две. Потому что знала: он придёт. Не потому, что я гадалка, не потому что у меня открылся дар экстрасенса, а потому что чувствовала. Потому что между нами уже была какая-то странная, немая связь, которая работала без слов.

Иван вошёл через пару минут. Как будто я его вызвала мысленно. В домашней одежде. Волосы растрёпаны, глаза красные, лицо помятое, с тенью щетины. Тяжёлое лицо человека, который тоже толком не спал, который тоже ворочался и думал — было приятно осознавать, что ему тоже не всё равно на наши зарождающиеся отношения.

Мы замерли оба. На секунду. Будто вернулись во вчерашний момент. Слишком близко, слишком поздно, слишком не вовремя. Только сейчас между нами было не напряжение поцелуя, а что-то другое.

Ожидание. Страх. Надежда.

29. Юля

— Доброе утро, Иван Петрович, — сказала я первая. Голос прозвучал ровно. Молодец.

— Доброе, Юленька.

Он прошёл к столу, сел на своё место — то, где всегда завтракал. Провёл ладонью по лицу, размазывая остатки сна. Я поставила перед ним кружку. Кофе заварила крепкий, как он любит, с горчинкой.

Он кивнул.

И снова эта дурацкая пауза. Тишина, в которой можно было услышать, как снежинки бьются в стекло.

Кажется, мы оба собирались начать одновременно.

— Иван Петрович, я хотела… — сказала я.

— Юля, я хотел… — сказал он.

Мы замолчали и одновременно посмотрели друг на друга. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: неуверенность, сомнение, страх сделать не тот шаг. Я бы, наверное, даже рассмеялась, если бы внутри не было так паршиво.

— Говорите, — сказала я.

— Нет, ты.

Я поставила ладони на столешницу, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Вдохнула глубоко, как перед прыжком в воду.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Я хотела рассказать вам кое-что про Ирину.

Его лицо сразу изменилось. Не сильно, но я заметила. Мышцы напряглись, скулы заострились, взгляд стал жёстче, внимательнее. Он собрался. Насторожился. Как будто знал, что сейчас услышит что-то, что перевернёт всё.

— Я тоже хотел кое-что сказать тебе про Ирину, — ответил он после короткой паузы. Голос низкий, глухой.

У меня сердце ухнуло вниз. Забилось где-то в горле, мешая дышать.