Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 25

— Объясни тогда, как это оказалось в твоей комнате, — потребовал я. И услышал, как у меня голос стал чужим. Холодным. Таким, каким я говорю с провинившимися рабочими.

Она сорвалась. По-настоящему. Вся её сдержанность, маска спокойствия — всё полетело к чертям.

— Хотите правду, Иван Петрович? Давайте правду! — Её голос звенел, ломался, но она говорила. — Эта женщина— мошенница. Она приходила ко мне в Москве гадать! На сделку! На деньги! Я ей сказала одно, а она переврала всё своему мужу! Фёдор Кулясов жив! Он не умер! Он бандит! Он мне угрожал! Он пришёл ко мне домой с людьми! Поэтому я здесь! Поэтому я сбежала из Москвы!

Я слушал и не верил. Не потому что не хотел ей верить. А потому что это звучало… нереально. Слишком нелепо, как плохой сериал. Бандит? Угрозы? Гадалка, которая сбегает от мужа клиентки, который умер полгода назад?

Надо же такое придумать!

Я смотрел на неё — на её раскрасневшееся лицо, на слёзы, которые она не вытирала, на дрожащие губы, — и не мог сложить это с той Юлей, которую видел каждый день. Которая варит мне суп. Которая смеётся с Яшей. Которая засыпает на диване от усталости. Которая с такой душой выполняла свои обязанности домработницы.

Или это тоже была игра?

Ирина тихо сказала:

— Это бред… У неё истерика. Она пытается выкрутиться. Ваня, ты же видишь — она запуталась. Теперь выдумывает какие-то кошмары про моего покойного Феденьку...

Я перевёл взгляд на Ирину. Её лицо было бледным, испуганным.

Я стоял и чувствовал, как меня разрывает. С одной стороны — факты. Железные, неопровержимые. Вещи нашли у неё. Она не смогла объяснить, как они там оказались. С другой — она. Живая. Настоящая. Та, от которой у меня внутри всё переворачивалось, стоило только о ней подумать.

И я не выдержал.

— Я не знаю, кому верить, — признался я.

И сразу пожалел. Потому что по лицу Юли всё стало понятно. Будто я ударил её, будто выключил свет.

Я её потерял.

Она не стала спорить. Не стала доказывать. Не стала кричать, что я дурак, что она ничего не брала, что я должен ей верить.

— Всё понятно, — сказала она и начала собирать вещи.

Спокойно. Методично. Сложила косметику, свитер, телефон в пакет.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё опускается. Как будто земля уходит из-под ног.

— Юля, не делай глупостей…

— Это ты сейчас сделал глупость. Ни на минуту здесь больше не останусь!

Она даже не смотрела на меня. Смотрела в пакет, проверяла, ничего ли не забыла.

Я подошёл к Юле. Взял её за плечи. Осторожно, боясь сделать ещё хуже.

— Я тебя никуда не отпущу!

Она сбросила мои руки. Спокойно. Без злости. Без истерики.

— Ой, давай без этого? — брезгливо скривилась она. — Не надо. Оставайся с ЭТОЙ, которая делает из тебя Иванушку Дурачка!

Она пошла к двери. Я — за ней. В голове была каша из мыслей, но одна билась сильнее остальных: «Останови! Скажи что-нибудь! Не дай ей уйти».

Но слова не шли.

Она уже надела куртку, ботинки, шапку. Потянулась к ручке двери.

— Юля… Я тебя отвезу! Подожди!

И в этот момент за спиной раздался звук. Резкий. Глухой.

Я обернулся. Ирина стояла у стены, прижавшись к ней плечом. Лицо белое, глаза закатились, рука тянется к виску.

— Ваня… — прошептала она и осела на пол.

— Чёрт!

Я рванул к ней. Упал на колени, подхватил её голову, приподнял.

— Ира! Эй! Смотри на меня!

Она почти не реагировала. Дыхание сбитое, поверхностное. Пульс слабый, но есть. Веки дрожат, но глаза не открывает.

Я оглянулся на дверь — Юли уже не было.

Блять!

Я подхватил Иру на руки, отнёс в гостиную, уложил на диван. Она схватила меня за руку.

— Не уходи… Посиди со мной, Ванечка...

Я сел на край дивана, держал её за руку, смотрел в одну точку и чувствовал, как внутри всё рушится.

Это пиздец, товарищи!

31. Юля

Вернулась я к тёте Тане ровно с тем, с чем ушла — с пакетиком, блять.

А ещё с разбитым сердцем, помятой гордостью и пустотой внутри. Так было пусто, что эхо гуляло по всем закоулкам души и не находило ни одной живой опоры.

Тётя Таня, слава богу, ещё не ушла на работу, поэтому открыла дверь почти сразу. Увидела меня, и только брови вверх дёрнулись.

— Юлька?

Я шагнула в дом, поставила пакет на пол и вдруг осознала, что если она сейчас начнёт что-то спрашивать, я либо разревусь, либо скажу что-нибудь такое, после чего мне самой станет противно. Про Маркова, про Ирину, про это дурацкое колье, которое я в глаза не видела, про то, как он смотрел на меня с сомнением. И сомнение это убило всё.

Но тётя Таня ничего не спросила. Она только посмотрела на меня внимательно и тихонько вздохнула.

— Разувайся, — сказала она спокойно. — Щас чай поставлю.

И всё.

Ни «что случилось». Ни «почему вернулась».

Просто чай. Просто тепло. Просто крыша над головой, которая не требует платы.

Я села за стол поближе к печке, чтобы погреться, но вдруг поняла, что замёрзла не снаружи, а внутри. Мороз ушёл, а холод остался.

Про зарплату я даже думать не стала.

Спрашивать? Заикаться? Напоминать, что я там вообще-то работала? Готовила, убирала, дом ему оживила, ёлку нарядила, медведя кормила, свечи зажигала, терпела эту курицу Кулясову, а он...

Нет. Не смогу.

Гордость, конечно, вещь дурацкая. Её не поешь, ею за квартиру не заплатишь. Но именно она сейчас держала меня в вертикальном положении. Скажи я хоть слово про деньги, и будто сама признаю, что была там просто прислугой. Что всё, что между нами было, — поцелуи, взгляды, его руки на моей талии, — ничего не стоит. Просто работа. Профессиональные услуги.

А я была не только этим. Я была живой девушкой, настоящей, влюблённой. И от этого ещё больнее. Потому что влюблённость не закроешь в табеле учёта рабочего времени и не пришьёшь к зарплате.

Тётя Таня поставила передо мной тарелку с омлетом — пышным, жёлтым, с зеленью. Рядом — кусок тёплого хлеба. Чай в большой кружке с кошками.

— Ешь, милая, — сказала коротко.

Я кивнула.

Отломила кусочек хлеба. Прожевала. С трудом. Будто во рту не еда, а трава. Омлет пах аппетитно, но вкуса я не чувствовала. Только горечь где-то в горле, которая не давала глотать.

Тётя сидела напротив, не лезла. Только иногда бросала на меня короткие взгляды.

— Я на работу, — сказала она, застёгивая тёплый жилет. Серый, вязаный, с большими пуговицами. — Ты полежи. Кошек корми. И не накручивай себя раньше времени.

Я усмехнулась. Криво. Горько.

— А позже времени можно?

— Позже — пожалуйста. После шести вечера, когда я приду. Вместе покрутим.

И ушла. Топнула валенками на крыльце, хлопнула дверью, и дом сразу стал тихим. Как будто даже кошки поняли: не время сегодня устраивать скачки по подоконникам и драть диван.

Я сидела на кухне и смотрела на телефон. Чёрный, плоский, холодный.

Он молчал. Конечно, молчал.

А я всё равно ждала. Каждую секунду, каждый вздох. Вот сейчас завибрирует. Вот сейчас появится его имя. Вот сейчас он скажет своим низким, хмурым голосом, от которого у меня внутри всё переворачивалось: «Юля, вернись. Я ошибся». Или хотя бы: «Юля, нам надо поговорить». Или даже так: «Я всё узнал. Прости».

Но телефон лежал на столе чёрной, равнодушной плиткой. Ни одного уведомления. Ни одного пропущенного. Ни одного намёка на то, что он вообще вспоминает о моём существовании.

32. Юля

Время шло к Новому году, но для меня оно будто остановилось. У тёти Тани тоже была маленькая ёлочка, и дом украшен, но настроение было совершенно непраздничным.

Мы лепили с ней манты, а я думала только о нём.

Об Иване. О том, как он стоял в дверях моей комнаты, сжав челюсти, с побелевшими костяшками, и смотрел на меня так, будто сам себе противен. О том, как сказал это своё мерзкое, трусливое, убийственное: «Я не знаю, кому верить».