Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 22

Я ничего не ответил. Ждал.

— После смерти Фёдора всё рухнуло, — продолжила она. — Я даже не представляла, сколько у него долгов. Кредиты, какие-то вложения, сделки, о которых я ничего не знала. Люди приходят, требуют деньги, показывают бумаги, угрожают… Я в этом ничего не понимаю. Он всегда всё сам решал.

Я напрягся.

— Долгов? Угрожают?

— Да, — она кивнула, и в уголках глаз блеснули слёзы. — Я не хотела тебе говорить. Не хотела, чтобы ты думал, что я приехала… ну, знаешь. Ради денег.

Она замолчала. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Жест был совсем не её — не аристократичный, не ухоженный, не выверенный. Просто женский.

— Мне просто некуда идти, Ванечка. Я приехала к тебе, потому что ты… ты единственный, кому я могу доверять. Единственный, кто меня не бросит.

Вот теперь это было серьёзно.

Я смотрел на неё и видел не ту девушку из общаги, не ту женщину, которую я идеализировал столько лет. Я видел человека, который оказался в жопе по самые уши. Который потерял всё. Который приехал ко мне, потому что больше некуда. Потому что я — последняя надежда.

И просит помощи.

— Ты могла сказать раньше, — сказал я. Голос прозвучал глухо.

— Я не хотела тебя грузить. Ты столько для меня сделал уже. Дом, забота… Я боялась, что если скажу, ты подумаешь, что я приехала только за этим.

Она поднялась из-за стола и приблизилась. Очень осторожно. Положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были холодные.

— Я не прошу многого, Вань. Просто… чуть-чуть времени. Чтобы встать на ноги. Разобраться с долгами. Найти работу. Я не хочу сидеть у тебя на шее, честно. Просто дай мне немного времени.

Я выдохнул. Долго. Тяжело.

— Я помогу, конечно.

Она подняла глаза. В них был свет. Не тот, который бывает у женщин, когда они счастливы. А тот, который бывает, когда они знают, что не утонут. Что есть берег. Что кто-то держит.

— Правда?

— Да. Разберёмся с твоими долгами. Не всё сразу, но помогу.

Ирина улыбнулась.

И вот эта улыбка была настоящей. Не той, которой она улыбалась раньше, а тёплой, живой, такой, какой я её помнил.

Она обняла меня. Прижалась. Я чувствовал её тепло, её запах, её руки, обхватившие мою шею.

И в этот момент я осознал, что мною манипулируют сразу две женщины, а я не в состоянии оказывать сопротивление.

27. Иван

На следующий день Ира стала другой.

Мягче. Тише. Чаще оказывалась рядом. Чаще касалась.

— Ты устал? — спрашивала она, когда я выходил из кабинета. — Может, чай? Я принесу.

— Ты опять без шапки ходил, — качала головой, когда я возвращался со двора. — Простудишься.

— Вань, ты сегодня мало ел, — ставила передо мной тарелку, даже когда я не просил.

Любой мужик сказал бы: забота, внимание, любовь.

Я чувствовал: стратегия.

И всё равно… это работало. Потому что она знала, что мне нужно. Знала мои слабые места. Знала, что я не умею быть грубым с тем, кто ко мне тянется. Знала, что я всегда был хорошим. Слишком хорошим.

Но работало это не так, как она хотела.

Потому что я всё равно отвлекался. На Юлю.

Она смеялась с Яшей, когда он пытался стащить у неё миску с кормом. Стояла в своей старой куртке, шапка набекрень, лицо раскраснелось от мороза, и она была такая живая, такая настоящая, что я замирал в дверях и смотрел.

Волосы девчонки развевались на ветру, щёки горели, она запрокидывала голову, смотрела на падающий снег, и в её глазах было что-то детское, восторженное, такое, чего я никогда не видел у Ирины.

Я смотрел украдкой на Юлю и злился.

На себя. На неё. На то, что не могу перестать. На то, что чем больше Ирина давила, тем сильнее меня тянуло туда, где Юля. На то, что я, взрослый мужик, который всё в этой жизни построил сам, не могу справиться с собственными чувствами.

Позвонил мой дружбан Саня.

— Ну что, — заржал он в трубку. — Когда ты меня познакомишь со своей Ласточкой? Я уже заждался.

Я замялся, не зная, что и говорить.

— Вань? Ты там? Чего молчишь?

— Да не знаю пока.

— В смысле не знаешь? Ты же её привёз уже? Живёт у тебя?

— Привёз. Живёт.

— И? Какая она? Красивая, поди? Вся из себя столичная?

Я заглянул на кухню. Юля стояла у плиты, что-то помешивала. Ирина сидела за столом, пила кофе, смотрела в телефон. Две разные жизни в одном помещении. Две женщины. Одна — моё прошлое. Другая — моё настоящее.

— Потом, — сказал я. — Позже.

— Ты чё, прячешь её? — засмеялся Саша. — Боишься, отобью?

— Перезвоню, Сань. Обсудим позже.

Я сбросил.

И понял одну неприятную, холодную вещь: я не хочу никому показывать Ирину. Потому что сам не понимаю, кто она для меня сейчас. Потому что если я назову её «своей женщиной», то придётся объяснять, почему я с ней не сплю. Если «гостьей», то почему она ведёт себя как хозяйка. Если «никем» — какого хуя я до сих пор не отправил её обратно в Москву.

И ещё хуже — я понимаю, кто для меня Юля.

И это понимание пугало больше, чем любые долги Иры.

Вечером я подкараулил Юлю на кухне, когда она готовила что-то к завтрашнему утру.

— Что-то хотели, Иван Петрович? — спросила она, не оборачиваясь.

Я подошёл ближе. Так близко, что почувствовал её запах: аромат цветов, ванили и хлеба. У меня внутри всё замерло, а потом перевернулось, проваливаясь в ширинку.

— Ты злишься?

Она хмыкнула. Коротко. Невесело.

— С чего бы?

— Из-за вчерашнего.

Она подняла на меня глаза, и вот тут меня окончательно накрыло.

Зелёные. Живые. Без игры. Без масок. Без той вежливой холодности, которой она отгораживалась от Ирины. Только усталость. Только боль. Только она. Настоящая.

— Я не злюсь, — сказала она. — Просто не люблю, когда меня выставляют клоуном.

— Я тебя не выставлял.

— Вы промолчали.

— Я не знал, как реагировать.

— Теперь знаете?

Мне так стыдно стало, что я теперь жалел, что промолчал вчера и не заступился за Юлю. Хозяин я в этом доме, или хуй собачий?

— Что ты хочешь на Новый год? — сменил я тему. — Не знаю, что тебе подарить.

В глазах Юли мелькнуло удивление. Я думал, она скажет, что ей ничего от меня не нужно, как делают все обиженные женщины, но девушка меня удивила в свою очередь.

— Коньки, — сказала она тихо.

— Коньки?

— Я в детстве каталась, — она пожала плечами, будто извинялась. — Давно. Ещё до того, как в Москву переехала.

Я кивнул. Это было так неожиданно — не духи, не украшения, не фены там модные.

Она стояла напротив. Я видел, как она дышит. Как двигается её грудь под тонкой тканью футболки. Как пульсирует жилка на шее. Как она смотрит — прямо, открыто, без страха.

Я не помню, кто сделал первый шаг. Может, я. Может, она. Мы просто оказались слишком близко, и воздух между нами исчез. Я чувствовал её дыхание, тёплое, прерывистое, чувствовал, как дрожат её ресницы, касаясь моих скул. Её пальцы легли мне на затылок, запутались в волосах, притягивая ближе. И я сдался.

Обхватил её лицо ладонями и впился в сладкие губы. Юля ответила не робко, а так, будто тоже ждала этого, будто всё, что было до этого, не имело значения.

Я чувствовал её вкус. Её запах. Её дыхание, смешавшееся с моим. Мои руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и я почувствовал, как она выгнулась навстречу, как её пальцы вцепились в мою рубашку, сминая ткань.

Поцелуй был короткий. Резкий. Как вспышка. Как удар.

— Юля, — выдохнул я в её губы. И это было всё, что я мог сказать.

Она ответила стоном — тихим, сдавленным, от которого у меня всё внутри завязалось в тугой, болезненный узел.

Я хотел её. Так, что темнело в глазах. Так, что забыл, где мы, кто мы, что между нами есть что-то ещё, кроме этого поцелуя.

И в этот момент за спиной скрипнула дверь.

Мы отпрянули одновременно.

Я обернулся.

Ирина стояла в дверях. Смотрела. Молча.

И всё было понятно без слов. Её лицо было белым. Губы сжаты в тонкую линию.