Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга - Страница 10

— Без проблем, босс, — ответила я, стараясь, чтобы голос не выдавал ликования. — Пюре будет пушистое, как облака, котлеты — пальчики оближете, а рассольник можно на два дня сразу сварить, он на второй день ещё вкуснее.

Он кивнул, взял всё, что нужно, и сделал "пип".

По дороге обратно, я решилась напрячь Петровича.

— А можно, пожалуйста, я к тёте Тане на минуту заскочу?

— Зачем? — спросил он, но без подозрительности, скорее из вежливости.

— Зарядку на телефон очень надо.

Зарядка и правда была нужна как воздух. Сейчас айфон сядет, я потом как рецепты смотреть буду?

— Ага, — он хмыкнул. — Ну давайте, заедем, конечно.

У тёти Тани я действовала быстро и без сантиментов. Сообщила любимой родственнице, что переезжаю, нашла небольшой пакет и методично, без суеты, сложила туда самое необходимое. Чёрную шёлковую ночнушку на всякий случай, бельишко, минимальный набор косметики, тёплые носки. Одну футболку. Одни удобные штаны. И любимый, почти пустой флакон дорогих духов, последнее напоминание о московской жизни. Ровно столько, чтобы Иван не подумал: «Ага! Она въезжает на ПМЖ».

Дома я сразу надела фартук и пошла в атаку на кухню. Картошку чистила, лук крошила, огурцы резала соломкой. Работала быстро, уверенно, почти медитативно. Это была моя территория теперь. Аромат зажаренного лука и моркови, заполнил дом, вытесняя стерильный запах чистоты. Пюре я взбивала миксером, добавляя тёплое молоко и сливочное масло без скупости. Котлеты обжарила до румяной корочки, а потом потомила под крышкой, чтобы стали сочными.

Когда Иван сел за стол, на лице его было привычное каменное выражение. Но я уже знала — надо смотреть на глаза. Он взял ложку рассольника, попробовал. Пауза. Потом отправил в рот котлету с пюре. И тут… да, точно. Глаза смягчились. Едва заметно. Почти по-кошачьи.

— Нормально, — произнёс он наконец.

Мне тоже нормально, если ему нормально. Мне хватило и этой похвалы. Главное — барин решил отужинать тем же самым, так что кашеварить мне больше сегодня не придётся, слава тебе господи. Я эту кухню заколебалась драить уже.

После обеда он уехал по делам, а я осталась одна в этом огромном, теперь уже немного «моём» доме. Вымыла посуду, прошлась по комнатам. В гостиной постояла перед пустой ёлкой, представила, как она засияет. Потом достала свои духи и брызнула одним облачком в воздух. Чувственный, тёплый, чуть пряный аромат смешался с запахом ёлки.

Хорошо. Пусть пахнет мною тоже.

Вечером Петрович вернулся, и мы приступили к главному — украшению. Он хотел свалить всё на меня, но я сказала, что без мужчины я ни за что не справлюсь с такой огромной ёлкой, а ещё я высоты боюсь и электричества немного.

Иван разрешил мне включить музыку и вообще был душкой. В домашней одежде он выглядел не страшным боссом, а обычным мужиком. Симпатичным и обаятельным. Лёд между нами немного подтаял. Совместная деятельность сближает, знаете ли.

Он залез на стремянку, я подавала игрушки.

— Левее… Нет, правее! Ой, дайте я сама!

— Нет уж, я сам, Юленька! Куда вешать-то эту вашу стеклянную ху... Украшение это?

— На ту ветку, саму толстую!

На мишуре мы немного закусились. Я хотела повесить её свободными петлями, он настаивал на строгой спирали. В итоге сделали и то, и другое, и стало похоже на абстрактное искусство. Когда дело дошло до звезды, я полезла наверх сама.

— Держите, — сказал он, подавая её. Я тянулась, стремянка качнулась.

— Мамочки! — заверещала я, инстинктивно хватаясь за его плечо.

Вот теперь надо орать: "мамочки". Вот это плечо! Камень, а не мускулы.

— Поймал! — его рука легла мне на поясницу, крепко, уверенно, удерживая равновесие. На секунду стало тихо. Слишком близко. Слишком тепло. Я быстро поправила звезду и спустилась вниз.

— Готово, — выдохнула я. — Включайте.

Он щёлкнул выключателем. И гостиная погрузилась в волшебный полумрак, разорванный сотнями разноцветных огоньков. Они отражались в шарах, в стекле окон, в его глазах. Ёлка получилась неидеальной, немного асимметричной, но живой и очень красивой.

— Нормально, — произнёс Иван, и в его голосе звучало настоящее, неприкрытое удовлетворение.

— Да, — согласилась я. — Очень красиво, а главное — стильно.

После такой эпопеи усталость накатила сама собой, честная, без наигрыша. Я повалилась на диван в гостиной, зевнула во всю глотку.

— Ой, всё, кажется, я труп. Так устала, сил никаких нет.

— Сейчас я отнесу коробки в подвал и отвезу вас, — сказал Иван, подхватывая самую большую.

Я проводила взглядом его мощную, широкоплечую фигуру и быстро приняла позу спящей. Лежала, стараясь дышать ровно, чувствуя, как он ходит по комнате, шуршит целлофаном.

Потом шаги приблизились. Остановились. Я сквозь ресницы увидела его силуэт на фоне мерцающей ёлки. Он постоял так, кажется, целую вечность. У меня аж нос зачесался от напряжения, но я доиграла спящую до конца.

Потом раздался знакомый шорох — Иван накрыл меня тем же тяжёлым пледом. В этот раз его рука, поправляя край, снова на мгновение коснулась моей щеки. Лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по спине пробежали мурашки.

Он не стал меня будить. Просто ушёл, оставив дверь приоткрытой.

Я лежала в разноцветных бликах, укутанная в его плед, и тихо-тихо улыбалась.

План «закрепиться на плацдарме» выполнялся строго по графику.

14. Иван

Утром я проснулся с мыслью о Юле. Как работодатель, конечно же. Мне показалось логичным предложить Юле жить здесь, у меня. Это было удобней и проще.

Я повторял это про себя, как мантру, пока брился. Пока выбирал рубашку. Пока спускался по лестнице, слыша, как на кухне приятно звенит посудой моя помощница.

Проще жить здесь. Не мотаться туда-сюда. Дом большой. Комнат много. Рационально.

Ра-ци-о-наль-но.

Мне уже не терпелось узнать, что сегодня будет на завтрак. Всё же правду говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Словами не передать, как приятно, когда тебе женщина готовит, а не ты сам. И пусть модные блюда Юли мой организм не принимал, остальное готовила она вполне сносно.

Вот и сейчас было страсть как любопытно, чем меня будет удивлять девушка.

Зашёл на кухню, и рациональность дала трещину.

Юля стояла у окна в спортивных штанах, которые облегали её так, будто были нарисованы прямо на ней, и в растянутой футболке, выбившейся из-под пояса. Волосы собраны в небрежный хвост, несколько прядей выпали и касались шеи.

Лицо без косметики оттого живое, утреннее. Она тянулась к карнизу, пытаясь прицепить какую-то тканевую ленту к шторе, и футболка задиралась, открывая полоску гладкой, бледной кожи на пояснице.

Я замер в дверях, как школьник, застуканный за подглядыванием.

— Что это вы делаете? — спросил я, и голос прозвучал сипло, как будто прокаркала ворона.

Она обернулась. Улыбнулась так легко, будто мы живём вместе лет десять и это обычное утро обычных людей. Я от её улыбки забыл, зачем пришёл.

— Доброе утро, — пропела она. — Делаю уют.

— У меня и так уют, — буркнул я, проходя к столу.

Сегодня она постелила на него скатерть? Когда успела? И где взяла? Светлую, с едва заметным геометричным рисунком. На середине маленькая стеклянная вазочка с еловой веткой. Ветка пахла так, что сразу захотелось в лес.

Вспомнил. Кажется, соседка скатерть мне подарила. Лет десять назад. Я и забыл про неё.

Я, вообще-то, пожрать пришёл, а не тряпками любоваться.

— А что у нас на завтрак, Юленька? — с нажимом спросил я, намекая самой интонацией, что я дико голоден.

— Овсяная каша. Садитесь, Иван Петрович, уже всё готово.

Блядская овсянка. С детства её ненавижу всей душой.

— А ничего другого нет? — с надеждой спросил я. — Я овсянку не люблю.

— Мы как-то меню с вами подробно не обсуждали, — пожала плечами Юля. — Могу яичницу поджарить на скорую руку.