Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 44

— Еще рать плесковская, — напомнил Елдеты. — Вместе они вашему войску немногим уступят.

— Не вам, а нам, — поправил Лемеэлис. — Нет, нет! — замотал он кудрявой головой. — Не возражай! Дружина твоя пусть с тобой останется. Нам от тебя другая помощь требуется.

— Какая же?

Наконец-то до настоящего дела дошло.

— У тебя ведь свои люди в Плескове есть?

— Есть, — подтвердил Елдеты.

— Надо, чтоб они нам ворота открыли, — деловито сказал племяш. — Правду ты сказал о новых стенах Плескова. Крепки они. Много людей положим, пока возьмем.

Это «пока» Елдеты насмешило. Но виду он не показал.

— Ворота эти не одни плесковичи стерегут, но и люди конунга. Легко не будет.

— Будет как раз легко! — оживился племяш. — Не будет там людей конунга. Все они из Плескова уйдут.

— С чего вдруг?

— Уйдут и все, — уклонился от ответа племяш. — Не о том думай. Есть вещи поважнее.

— Верно говоришь, — согласился Елдеты. — Есть. Например, что я получу взамен?

— А тебе мало того, что норманы уйдут? — продемонстрировал удивление Лемеэлис.

— А они уйдут? С чего бы?

— А с того, что не станет Плескова и возвращаться им некуда будет.

— Не станет?

— Мы его сожжем, — пояснил племяш. — А людей, что останутся, полоном заберем. Нет города, нет людей — и норманам тут больше делать нечего! И ты снова самовластно править станешь, как прежде.

«Не будет, как прежде, — сокрушенно подумал Елдеты. — Мертвых не вернешь».

— Доля, — сказал он Лемеэлису. — Пятая часть от всего, что вы в Плескове возьмете.

— Доля тем, кто сражаться будет, — возразил племяш. — Ты же не хочешь.

— Не хочу, — согласился Елдеты. — Но все, кто под стенами не ляжет от того, что им ворота откроют, они все как мои.

Доля от казны норманского конунга, что в Плескове хранится, позволит Елдеты вновь стать сильным.

— Уговорил, — сказал племяш. — Будь по-твоему.

Опять соврал. Елдеты видел, когда племяш врет. Он ушлый, но молодой. Еще не научился.

— Тогда договорились, — подтвердил Елдеты. — Назначь время, когда мы все, — он подчеркнул это «все», — встретимся и клятвы перед богами принесем. Все принесем. И ты. И союзники твои.

Не понравилось. Точно, обмануть хотел. Может, предупредить этого варяжского нормана?

Елдеты задумался: кто ему более ненавистен? Нет, норман — это норман. А Лемеэлис — родня все же.

— И еще совет: поторопитесь, — сказал он. — Когда в Плесков вернутся те даны, что домой ушли, делить уже нечего будет.

Глава 22

Глава двадцать вторая

Новик Палийка

Палийка ехал по дороге, которую знал сызмала. Каждый камешек, каждый корешок.

Однако теперь это была не та дорога, другая. Потому что ехал по ней не безотчий племяш огнищанина на телеге, а отрок княжий на лихом коне. И даже то, что «лихой конь» был пожилой кобылой (на большее денег не достало), не портило Палийке настроя. Это сегодня он в кожане да на кобыле, а завтра — в кольчуге и на том самом лихом коне, о котором мечталось. И залогом будущего — шитый серебром пояс отрока, коим его опоясал сам сын князя Улава Виги.

Весна — хорошее время. Но трудное. Для огнищан. Особо если землю под пашню чистить надобно. А это — всегда. Зерно ведь только на новой земле большой урожай дает, а пройдет пара-тройка лет — и уже не то.

Теперь это все — не Палийкино. Может ему имя стоит сменить на более подходящее для воя? Вояном стать, к примеру. А что? Хорошее ведь имя. С таким именем в гридни выйти полегче будет, чем со смердьим «Палийка».

Пол-поприща проехал Палийка, никого не встретив. Не удивительно. На земле все. Или на воде. Там сейчас тоже самая страда.

И тем удивительнее было, когда отрок увидел стоящего поперек тропы человека.

Чужак. И стоит этак нахально на самой середке тропы. Палийко даже самую малость осерчал: как так? Чужак ему путь застит. А сам даже не из словен. Чудин.

Палийка ехал, человек стоял. Будто так нужно. Будто он Палийку и ждал.

Когда Пелийка подъехал, чужанин дорогу не уступил. Кобылка фыркнула и остановилась.

Крепкий муж. И оружный: копье на плече, большой нож на поясе и топорик. Будь Палийко огнищанин, как прежде, он бы, пожалуй, испугался. Но княжьему вою — не положено.

— Кто таков? — спросил Палийка строго, как и положено дружиннику.

Чужак не ответил. А ведь пояс отрочий заметил наверняка, даже глаз на нем задержал.

— Говори! — велел Палийка, вынимая из петли на седле собственное копье и направляя его на чудина. — Иль не видишь: княжий человек пред тобой!

Чужак опять не ответил. Только руку левую поднял. Да не мирным знаком — ладонью к себе.

Пока Палийка решал, как поступить, решили за него. Сверху, с ветки, что шла над тропой как раз над головой, упала петля из конского волоса. По счастью, достаточно широкая, чтобы на плечах не задержаться, скользнуть ниже. Чужак, что преграждал путь, в тот же миг подскочил к кобылке и рванул за повод. Был бы это ратный конь, он бы ворога копытом приложил, но кобылка добрая, покорная. Ее потянули, она пошла. А Палийка повис на петле. Он забился, как рыба в сети, но сделать смог не больше той рыбы. И обошлись с ним, как с рыбой. Сверху соскочил человек и приложил Палийку по голове чем-то твердым. И Палийка сомлел. Точно как рыба.

Очнулся, когда сунули головой в воду. Захлебнулся, закашлялся.

Рядом что-то сказали не по-словенски. Засмеялись. Потом Палийку крепко ухватили за власы и задрали голову.

Морды вокруг чужинские, бородатые.

Палийка испугался, да виду не подал. Крикнул грозно:

— Я человек княжий! Отрок!

Хотел грозно, вышло писком. Еще и опять закашлялся. А потом желудок прыгнул к горлу и Палийку вывернуло. На себя. Мало не захлебнулся.

И его опять сунули в ручей, пополоскали от души. Когда вытащили, Палийка уже ничего говорить не мог, только глаза пучил, да воздух глотал.

А тем, кто его макал, старший выговаривал сердито. Даже оплеуха кому-то прилетела.

Палийку уронили на траву, дали отдышаться, а когда снова подняли, его затрясло, но не от страха, а потому что замерз. Вода в ручье нынче студеная, талая.

— Ты кто? Как звать?

По-словенски чудин говорит ясно, только по выговору и понятно, кто он есть.

А кто он есть?

Вождь. Рубаха с вышивкой бисером, шарф на шее тонкий, красивый, бронь на тулове: поверх кожи телячьей кольчужная сетка на груди и плечах.

Палийка запираться не стал. Назвался. Может теперь отпустят? Улав-князь грозен.

— Ты с князем откуда пришел? — спросил чудинский вождь.

— Ниоткуда. Здешний я, плесковский, — опять не стал врать Палийка.

— А это давно? — Чудин показал на отрочий пояс.

И тут не стал врать Палийка.

Лицо у чудина стало такое, словно несвежее откусил. Сказал своему, тому что Палийке дорогу преградил, что-то сердитое. Тот по-своему отвякался, тоже на пояс отрока показал.

Вождь подумал немного, потом сказал Палийке.

— Ты, парень, нам не нужен. По ошибке тебя взяли. Ты сейчас расскажешь, что о своем князе знаешь. Я тебя спрашивать буду, ты отвечать. Если понравятся твои ответы, тогда отпустим. Нет, утопим.

И так он это сказал, что Палийка, хоть умом и невелик по молодости, а сразу понял: не отпустят. И от того стало ему страшно и затрясся он сильней, чем прежде.

А потом подумал, что он теперь отрок и страшиться ему не должно. И братьев-дружинников своих посрамить негоже. И немного отпустило.

А чудин уже спрашивал:

— Сколько воинов у твоего князя? Из тех, что вместе с ним в ваш город пришли.

— Три большие сотни, — ответил Палийка.

Чудин сказал своим, что за спиной Палийки. Там не согласились.

— Точно три? Ты хорошо считаешь? — усомнился чудин.

— Хорошо я считаю! — воскликнул Палийка. — Три большие сотни с ним пришли. Хоть пред богами в том поклянусь!