Князь плесковский (СИ) - Мазин Александр Владимирович - Страница 43

А вот остальным — нет. В защиту боярина никто пока не выступил, но атмосфера, чувствую, сложилась недружественная. Ко мне.

— Что ж, — сказал я с показательным огорчением. — Вижу, по своему обычаю вы рассудить не хотите. Значит решать будем по нашей Правде.

— Это по какой? — насторожился Милслав.

— По варяжской, — улыбнулся ему я. — Так уж и быть, уважу боярство плесковское, замену выставлять не буду. Сам на перекресток выйду.

— А? Как так? Ты ж нурман! — воскликнули разом Говен и Жировит.

Надо же, спелись. Или они и раньше соперничали? Они ж, вроде, соседи, если не ошибаюсь. Рядом подворья.

— Нурман, — согласился я. Мне вдруг стало весело. — И варяг тоже. Но если хотите, я не против. Могу и по закону данов решить. Тогда не на перекрестке, а на площади биться будем. Выбирайте. Мне все равно.

Зависли.

Потом Курнява спросил опасливо:

— А кому биться? Мне?

— Можешь замену выставить, — милостиво разрешил я. — Но учти: если по обычаю данов, то одной замены может и не хватить.

— А если я не захочу биться? — спросил Курнява.

Надо же какой сообразительный.

— Вину свою признай, и можешь не биться, — разрешил я.

— И все? — уточнил Курнява.

— И все, — подтвердил я. — Обещаю, что большой виры с тебя не возьму.

— Вира-то за что? — влез Говен. — Это ж его, Курнявы, кровь пролилась?

— А за обиду, — пояснил я. — За то, что облыжно меня, своего князя, на суд позвал. Или это не он меня вызвал? — Я посмотрел на Говена в упор. — Может со всех вас виру взять?

— Не надо со всех, — наконец-то выступил Став. — Курнява заплатит. Заплатишь, родич?

Тот кивнул. И поморщился: больно. И тут же ухватился за нос, потому что морщиться тоже было больно.

Плесковичи потянулись наружу. На меня почти никто не глядел, только Подбран слегка поклонился.

Не удивлен. Его бизнес от моего вмешательства только процветает. Ловись рыбка большая и малая.

Удалились бояре. Остался только Став.

— Зря ты так, княже, — проговорил он укоризненно. — Все общество обидел сейчас. Нехорошо.

— А, по-моему, нехорошо то, что ты, боярин, против меня встал, — произнес я сурово. — Думал: мы с тобой с одной стороны от стены щитов, а получается — нет. Получается, ты не друг мне, Став. Вот это да, нехорошо.

— Почему ж не друг?

Ишь, забеспокоился.

— Ты все видел, все слышал, а за меня слова не сказал, — напомнил я. — Только то и спасает тебя, что против ты тоже говорить не стал. Не то был бы уже не недругом, а предателем. И что тогда — сам догадайся.

— Да не мог я, княже! — воскликнул Став. — Курнява — родич мне! Он мне всегда поддерживал! Без него я б ни в воеводы не вышел, ни в тысяцкие! Не могу я против него!

— А против меня, значит, можешь? — давил я.

— Так я ж не против, сам сказал, — Тысяцкий растерялся.

А я в этот момент понял: Став — не самостоятельная фигура. Не любит он самостоятельные ходы делать. Его вот такие, как Курнява, по доске перемещают. Или такие, как мой тесть. Или я сам.

Это следовало обдумать.

— Ладно, — сказал я. — Нет меж нами розни, воевода. Я и сам бы, может, промолчал, если бы пришлось против брата говорить.

Неправда. Не стал бы я ничего говорить против Медвежонка. Прав, не прав, какая разница? Потом, наедине или среди своих, я бы ему ввалил, если виноват. Но вот так, на людях, — никогда. Уж этому-то меня этот мир научил.

— Ты скажи, Став, что ради тебя виру с него возьму малую: еще двадцать пудов. Сам понимаешь: мне людей кормить надо. А лошадки мои эти двадцать пудов за день скушают. А если в походе, так и все сорок.

— Да понимаю я, — с облегчением проговорил Став. — И с боярами я тож поговорю. Поясню, что нельзя так с князем.

И я его отпустил. Но для себя решил: теперь придется все под контролем держать. И бояр этих, и самого Става и вообще все, что можно. Потому что с такими подданными я и не узнаю, когда враг к городу подберется.

Да не удивлюсь даже, если они и ворота ему откроют. Ворота, которые, между прочим, мои холопы ладили.

Князь Елдеты и его племянник князь Лемеэлис сидели за столом вдвоем. Всех, включая и княжича Вестеке, выставили вон. Сей разговор — только для двух пар ушей.

— … Я бы никогда — на родную кровь! — негромко, но пылко воскликнул племянник. — Это все Пцемысл! Хочет, чтоб мы меж собой разодрались, а он земли наши приберет. Веришь, нет?

— Верю, — Елдеты глядел в глаза племянника и взгляд его был тверд, как и голос.

Потому что Елдеты был твердо уверен: врет племянничек.

Но раз приперся, да еще и с дарами сейчас, когда и дороги еще толком не просохли, то значит надо что-то племяшу. Очень надо.

— Я Свенделу строго наказал: людей твоих не трогать, земли не грабить, — продолжал врать племяш. — Только избавить тебя от гнета норманского. Сердце у меня болит, что родня моя под коленом норманским оказалась, а град этот словенский, Плесков, что они прибрали, промыслы наши рыбные грабит.

Сказал — и лицо такое честное-честное.

Молод князь Лемеэлис. Щеки румяные, губы пухлые, бородка белесая, редкая. Однако многое уже сделать успел. С родней особенно. Значительно меньше стало у него родни.

Однако княжество у него сильное, потому что в нужном месте расположено: одной стороной к морю выходит, а другой — к тому самому озеру, о котором речь. Только сторона та — неудобная. Берега топкие, да и сама рыбка больше на другой стороне ходит.

Будь на то воля Елдеты, он бы прямо сейчас горло подлого племяша ножом перехватил. Очень хочется.

Но избавиться от новоявленного плесковского князя Елдеты хочется намного больше.

Лемеэлис между тем продолжал точить пустые слова: о родне, о дружбе своего отца и Елдеты, о том, что хорошо бы и у них с Вестеке так было, они ж братья…

«Ну, ну, — подумал Елдеты. — Лучше змею за пазуху сунуть, чем сына к тебе в братья».

Но молчал и терпеливо ждал, когда племяш перейдет к делу. И тот, видя, что не берет его славословие дядю, наконец перешел к сути.

— Плесков надо сжечь! — заявил он решительно. — А все, что его меж нами поделить!

— Меж нами — это меж кем? — уточнил Елдеты.

— Союз у нас будет, — сказал племяш. — С племенами латгальскими, что на юге.

— А им зачем? — спросил Елдеты.

Хотя знал, зачем. Латгалы храбры и многочисленны. И всем надо кушать.

Племяш снова начал врать. И Елдеты уличать опять не стал. Зачем? Если твои враги подерутся, этого уже достаточно.

И даже с учетом вранья союзное войско ожидалось изрядное. Вполне может с норманским конунгом потягаться. И кто бы кого не изничтожил, Елдеты все в радость.

Но влезать в эту бойню он не станет. Однако кое-о-чем племяннику стоит напомнить. Чтобы подготовился лучше.

— Норманы эти — не совсем норманы, — сказал он. — Конунг этот по-словенски говорит так, что может и сам из словен. И варяги его своим считают, и на дочери князя Трувора женат. Известно ли тебе это?

— Знаем, — Племяш скривил пухлые губы. — Варяги эти — еще хуже норманов. Те пограбят и уйдут, а варяги здесь сидят. И князь их главный, Рюрик, с дружиной своей, которую у нас руси зовут, самый зловредный. Что Полоцк, что Изборск сейчас с его рук едят. Одна радость: Рюрик больше на юг глядит и до Плескова ему дела нет. Не станет города, мстить не будет. А то и порадуется. Новгород ему данью кланяется. А Новгород и Плесков, сам знаешь.

— Знаю, — кивнул Елдеты. — С Новгородом никто не дружен. Жадны очень. Но то Рюрик, а то Трувор. Он непременно зятю на подмогу придет.

— Не успеет, — уверенно заявил Лемеэлис.

— Зря так думаешь, — заметил Елдеты. — У Плескова стены новые нынче. А если на те стены норманы встанут, их не то, что быстро, вообще не взять будет.

— Силу норманов не преувеличивай, — отмахнулся племяш. — Половина их еще осенью домой ушла, а это лучшая половина. Остались худшие да сам конунг.

«Угу, — подумал Елдеты. — То-то они брата твоей жены так пощипали, что еле ноги унес».