Утопающий во лжи 17 (СИ) - Жуковский Лев - Страница 11

Происходящее ускользало от меня. Не потому, что я не пыталась понять его. Нет. Я цеплялась за реальность из последних сил, как цепляются пальцами за край обрыва, когда под ногами уже нет ни земли, ни надежды. Но мир распадался на обрывки: вспышки боли, хриплое дыхание, вкус крови на языке, горячие удары небесного огня в груди и горечь, такая густая, что она казалась почти материальной.

Горечь поражения. Горечь собственной слабости. Горечь понимания, что я подвела своего повелителя. Эта мысль, казалось, причиняла боль сильнее ран.

Плоть можно было прожечь. Кости могли раскрошиться и даже расплавиться от энергии плазмы, заливая доспехи и землю. Всё это было ничем по сравнению с ужасом осознания: я не справилась. Я, Себия, верховная жрица моего Бога, его верная служительница, его пламя среди смертных, оказалась слишком слаба.

И потому отчаяние не просто жгло, оно душило. Безумная боль смешивалась с бредом. Иногда мне казалось, что я всё ещё стою. Иногда, что уже лежу, придавленная телами врагов. Иногда, что ползу куда-то, оставляя за собой кровавый след, хотя тело, вероятно, давно перестало слушаться. Раны пульсировали одна за другой, сливаясь в единый багровый хор страдания.

Только небесный огонь внутри моей груди не давал сердцу остановиться. Он бился во мне, яростный и светлый, словно запертая во мне звезда. Каждый удар сердца отдавался пламенем. Каждый вдох был пыткой. Каждая попытка удержать сознание казалась новым шагом по раскалённым углям. Но огонь не гас. Он держал меня. Он стягивал края ран, сжигал слабость, заставлял кровь сворачиваться там, где она уже должна была покинуть тело до последней капли.

И вместе с ним меня держала надежда. Единственная. Увидеть вновь моего господина. Не победить. Не отомстить. Не выжить ради себя. Всё это стало слишком мелким, слишком далёким, почти бессмысленным. Я хотела лишь снова увидеть его.

Увидеть и понять, что он не отвернулся. Что моя слабость не стала последним, что он узнал обо мне. Что я ещё могу поднять глаза, преклонить колени и произнести его имя не как оправдание, а как молитву.

Эта надежда не давала мне сдаться. Не давала перестать бороться. Даже в бреду, даже не видя, что на самом деле происходит, я продолжала удерживать пламя. Небесный огонь хлестал по венам, стягивал хлещущую из ран кровь, выжигал тьму перед глазами. Я не понимала, сколько прошло времени. Мгновения? Минуты? Вечность?

Я помнила нападение. Обрывками, но помнила. Сначала, движение в рядах гнолов. Неестественное. Слишком резкое. Слишком согласованное. Потом рычание. Скрежет оружия. Взгляд одного из воинов, в котором не осталось узнавания. Не осталось благоговения перед волей нашего Бога. Только чужая злая пустота.

Нападение своры гнолов из числа сильных воинов ещё можно было бы объяснить. Проклятие. Псионическое воздействие. Безумие, вспыхнувшее в их крови. Да, это было страшно. Но мир слишком часто показывал мне, что слабые разумы можно сломать, подчинить, извратить. Я могла бы принять это. Найти причину. Объяснить себе.

Но Дэрргеш…

Предательство Дэрргеша я не могла понять. Не хотела. Не могла заставить себя поверить. Дэрргеш, один из сильнейших воителей нашего Бога. Огромный, яростный, преданный. Существо, чья верность казалась такой же надёжной, как камень под ногами и небесный огонь в груди. Он был из тех, на кого можно было опереться в бою, кому можно было доверить фланг, приказ, жизнь десятков подчинённых.

И он поднял руку. На меня. На волю нашего господина. Эта мысль ранила сильнее клыков и когтей. От неё боль становилась глубже. Такой, что прокладывает трещину в самой душе. Я должна была увидеть. Должна была понять раньше. Должна была защитить остальных, остановить безумие, распознать чужое влияние до того, как оно обратило сильнейших против нас. Ведь на меня эти чары не подействовали, но распознать я их не сумела. Я подвела моего Бога. Эти слова бились в сознании снова и снова.

В какой момент всё изменилось, я не смогла бы сказать, даже если бы очень захотела. Мир уже давно превратился в дрожащую пелену боли. Звуки то исчезали, то возвращались чудовищно громкими. Где-то рычали гнолы. Где-то трещал камень. Где-то, возможно, кричали в адских муках мои воины. А может, всё это было лишь воспоминанием, которое умирающий разум бросал мне напоследок.

Потом была вспышка. Молния. Не просто вспышка света, удар, разорвавший мои мучения. На мгновение мне показалось, что это конец. Последняя вспышка перед окончательной тьмой.

Последний дар, в котором боль отступает, потому что тело уже не способно её чувствовать. И действительно, боль исчезла. Сразу. Полностью. Так внезапно, что исчезновение боли само стало новым ужасом. Я ожидала пустоты. Ожидала провала. Ожидала, что вот сейчас сознание сорвётся вниз, туда, где уже не будет ни огня, ни надежды, ни имени моего господина.

Но вместо этого пришло исцеление. Или не исцеление. Я не поняла. Регенерация словно начала брать верх над ранами, но уже в следующий миг стало ясно: это не обычное восстановление. Не работа лекаря. Не постепенное сращивание плоти, не осторожная магия лечения, не пламя, стягивающее края ран.

Моё тело было восстановлено сразу. Нет, не просто восстановлено. Оно оказалось цельным, будто тело идеально воссоздали заново.

Я стояла. Просто стояла. Без боли. Без слабости. Без тяжести ран. Без липкой крови на коже. Без обломков доспехов, впившихся в плоть. Без запаха горелого металла и собственной обугленной кожи.

Я опустила взгляд. На мне не было доспехов. Даже обугленных частей, сплавленных с телом. Ничего. Ни пластин, мембраны, ни следов синтоткани. Я стояла абсолютно нагая, и странным образом это не вызвало ни страха, ни стыда. После боли, после крови, после предательства нагота казалась не уязвимостью, а чистотой. Будто всё лишнее было снято с меня вместе с ранами. Словно я вознеслась после смерти и от этой мысли отделаться было тяжелее всего.

Я вдохнула. Воздух был другим. Сухим, тёплым, с привкусом пепла. Он царапал горло, но не причинял вреда. Над головой раскинулось небо, яркое, тёплое, ядовито-зелёное. В нём не было ни одной звезды. Только странное сияние, разлитое по небосклону, будто сам мир светился изнутри прекрасным светом.

Понять, день это или ночь, оказалось невозможно. Но отчего-то этот свет мне понравился. Он ложился на ржавые горы вокруг мягкими переливами, цеплялся за острые склоны, стекал по камню зелёным золотом, выхватывал издалека силуэты хребтов. Ржавые горы тянулись от горизонта до горизонта, обступая меня, словно стены древнего храма. Всё здесь казалось чужим, невозможным, слишком большим для обычного мира.

И всё же в этом месте было величие. Мрачное. Но величие. Я стояла на огромной площадке, покрытой сложнейшей вязью рун. Линии уходили под ноги, пересекались, раздваивались, сплетались в круги и углы, в знаки, от которых начинало пульсировать восприятие. Я попыталась разобрать их, но почти сразу поняла, что не смогу сделать это сходу. Слишком сложная структура. Слишком много вложенных смыслов. Слишком чужой принцип построения знаков, которого я не знала.

Впрочем, это оказалось совершенно не важно. Ничто не было важно. Даже мои крылья, что затрепетали за спиной сами собой, огромные, горячие, вспыхнувшие небесным огнём. Пламя охватило перья, если их можно было назвать перьями, золотыми и алыми языками. Огонь не жёг меня. Он был моим. Он пел в костях, в крови, в сердце, напоминая, что я жива.

Жива. Но и это стало неважно. Меня не интересовало, как я здесь оказалась. Не интересовало, что это за место. Не интересовало, кто исцелил моё тело, каким чудом я выжила, почему исчезли раны.

Потому что напротив стоял он. Мой господин. Мой Бог. Мой повелитель. Ирчин.

Всё остальное исчезло. Ржавые горы, руны, небо, пламя моих крыльев, память о боли, страх, предательство, кровь,всё отступило. Мир сузился до его фигуры, до его взгляда, до того невыразимого присутствия, которое я могла бы узнать даже в полной тьме, даже лишённая зрения, слуха и самой плоти.