Без страха и упрёка. Дилогия (СИ) - Земляной Андрей Борисович - Страница 70

– Нужен мужской голос, почти без нажима, и можно вообще несильный. Вот Марик Бернес отлично споёт, – согласилась Орлова.

Симонов надел очки.

– После этой песни каждый вспомнит своё, – произнёс Константин Михайлович. – И спорить с ней никто не станет.

Александров прошёл к окну и вернулся.

– Она могла бы стать главной темой фильма о разведчике, – сказал Григорий Васильевич. – Не песни в фильме, а всего фильма.

– Сначала снимите обещанную картину для Люды, – напомнил Алексей.

– Одно другому не мешает, – ответил Александров.

Третью песню Алексей намеренно начал сразу, не оставляя времени для дальнейшего обсуждения.

– Непогода нынче в моде, непогода, непогода…

Орлова улыбнулась уже на первой строке. Цфасман мгновенно подхватил ритм, а на припеве Любовь Петровна встала рядом с роялем и запела вместе с Алексеем. Со второго раза она изменила несколько ударений, и песня сразу зазвучала так, словно была написана именно для неё.

Когда закончили, Целиковская первой глубоко выдохнула.

– Вот теперь можно дышать, – сказала Людмила.

– Эту возьмут сразу, – решил Цфасман. – Её достаточно один раз передать по радио.

– И сразу найдутся люди, которые объявят её несвоевременной, – ворчливо заметил Симонов.

– Разумеется, – согласилась Орлова. – Особенно те, кто сам не написал ничего, кроме докладной записки.

Все присутствующие рассмеялись.

Александров бережно собрал исписанные листы, понимая цену каждого

– Какая пойдёт первой? – спросил Григорий Васильевич.

– «Непогода» проще, – ответил Цфасман. – Для «Товарища Правды» нужно найти голос. А вот «Родину» торопить нельзя. Это надо обдумать.

Симонов раскрыл папку вынул несколько писем и подал их Штурмину.

Одно пришло из госпиталя, другое – от рабочих оборонного завода, третье прислала фронтовая концертная бригада. Алексей прочитал их и вернул.

– После очерка писем стало больше? – спросил Штурмин.

– Намного, – ответил Симонов. – Но фамилия пока живёт отдельно от человека. Фотографии не было, поэтому на улице вас узнавать не станут. В редакциях, театрах и на студиях другое дело. Там уже пытаются выяснить, кто первым сможет вас пригласить.

– И кто первым объяснит, почему песни написаны неправильно, – добавил Цфасман.

– Это тоже, – согласился Симонов. – Одних раздражает язык, других музыка, третьих – то, что молодой фронтовой лейтенант появился неизвестно откуда и сразу принёс несколько готовых песен самого высокого класса. Но публике эта возня безразлична. Она уже решила вопрос без них.

– Какой вопрос? – спросил Алексей.

– Нужны ей эти песни или нет, – ответил Симонов с улыбкой.

Целиковская села рядом с Алексеем.

– На «Мосфильме» говорят, что Александров держит у себя неизвестного автора, – сообщила Людмила. – В театре уверены, что тебя придумала Любовь Петровна. А одна актриса доказывала мне, что мужчина, написавший «Цветные сны», должен быть лет на двадцать старше.

– Не разочаровывай её, – попросил Алексей.

– Уже разочаровала, – ответила Целиковская со смехом.

Орлова перебрала ноты.

– Объявлять фамилию будем? – спросила Любовь Петровна.

Алексей посмотрел на Симонова.

– Фамилия уже известна, – ответил Константин Михайлович. – Но никакой кампании вокруг автора не будет. Без фотографии, интервью и подробностей службы. Песни могут идти своим путём.

– Меня это устраивает, – сказал Алексей.

Цфасман забрал ноты «Непогоды» и «Товарища Правды». Листы с «Родиной» остались у Александрова.

Цфасман и Симонов уехали далеко за полночь. Александров сложил ноты в папку, Орлова велела приготовить гостевую комнату и повернулась к Алексею с Людмилой.

– Оставайтесь здесь, – предложила Любовь Петровна. – Ночью по Москве ездить незачем.

Целиковская посмотрела на Алексея, и что‑то такое уловив, кивнула.

– Мы лучше поедем ко мне, – сказала Людмила. – Машина всё равно ждёт.

– Как знаете, – ответила Орлова. – Только кофе весь сразу не выпейте иначе не уснёте совсем.

– Постараемся, – пообещал Алексей.

По дороге Целиковская держала банку на коленях, словно боялась, что редкий подарок исчезнет. В её квартире она первым делом поставила воду, достала маленькую ручную мельницу и открыла крышку.

Комната сразу наполнилась запахом, которого Алексей в этой жизни ещё не чувствовал.

– Вот теперь вечер закончен правильно, – сказала Людмила.

Через два дня после возвращения от Александрова Степан Григорьевич вызвал Алексея к себе и протянул ему сложенный вчетверо лист.

– Разведупр согласовал опытную работу с электроламповым заводом, – сообщил Тихонов. – Двенадцать комплектов для группы. Завод обязан выделить специалистов и изготовить образцы, но всё, чего нет в этой бумаге, придётся согласовывать отдельно.

Алексей просмотрел предписание. Кроме лампы и самого фонаря в нём значились крепление на оружии и дополнительная рукоять под левую руку.

– Достаточно, Степан Григорьевич, – сказал Штурмин.

– Постарайся на этот раз не заказать вместе с фонарём новый завод.

– Обойдёмся одним цехом.

Московский электроламповый завод встретил его грузовиками у проходной и длинным кирпичным корпусом, над которым висел желтоватый дым. Документ Разведупра проверяли долго, после чего Алексея провели к директору, где уже ждали главный инженер, начальники вакуумного цеха и опытовой лаборатории.

На столе лежал обычный армейский фонарь с жестяным корпусом и круглым стеклом.

– Такой не подходит? – спросил главный инженер Корнеев.

– Не подходит, – ответил Алексей. – Слабый свет, хрупкий корпус, стекло вообще отвратительное, плюс случайно включается. Держать его приходится рукой, а в этой руке должно быть оружие.

Штурмин развернул лист с наброском. Рисовал он без размеров, обозначив только взаимное расположение деталей: цилиндрический корпус под стволом, отражатель, подвижную оптическую часть, крепление и отдельно вертикальную рукоять.

– Начнём с лампы, – предложил начальник лаборатории Матвей Ильич Савельев. – Какую мощность вы хотите получить из такого размера?

– Значительно большую, чем даёт обычная лампа при том же расходе энергии, – ответил Алексей. – Вольфрамовую нить нужно разогреть сильнее, чтобы свет стал более белым уйдя как можно дальше от красного спектра. В обычной колбе она быстро испарится, стекло почернеет, а нить перегорит.

– Это известно, – сухо заметил Савельев. – Поэтому температуру и ограничивают.

– Ограничивают, если в колбе вакуум или инертный газ, – сказал Алексей. – Добавьте немного йода или брома, как добавляете в радиолампы, для увеличения времени работы накальной нити.

Начальник лаборатории посмотрел на него внимательнее.

– А в качестве геттера?

– Нет. Геттер у вас поглощает остаточные газы и поддерживает вакуум. Здесь вакуума быть не должно. Нужна маленькая жаростойкая колба с инертным газом под давлением и совсем небольшим количеством йода. Испарившийся вольфрам соединяется с ним у стенки, возвращается к горячей нити и там снова осаждается.

Савельев взял карандаш.

– Обратимая реакция?

– Да. Стекло не чернеет, потери вольфрама уменьшаются, нить можно держать горячее.

– Обычное стекло такой температуры не выдержит, – сказал Корнеев.

– Нужно кварцевое или другое жаростойкое стекло, – ответил Алексей. – Колба должна быть небольшой, иначе цикл не пойдёт как следует.

– Сколько йода? – спросил Савельев.

– Не знаю, – честно признался Штурмин. – Очень мало. Дозу, давление газа и температуру придётся подбирать опытным путём. Я знаю принцип, а не заводскую технологию.

Такой ответ специалистам понравился больше, чем попытка диктовать им состав по памяти. Савельев сделал несколько пометок и отложил карандаш.

– С вольфрамом, откачкой и герметизацией мы работаем, – произнёс начальник лаборатории. – Йод немного усложнит процесс, но сделаем. Для начала несколько колб с разными дозами размерами и из разного стекла.