Хранители чудес - Стайн Элиот - Страница 8

— С одним балафоном у вас семь нот. А два я настраиваю так, что могу сделать двенадцать с половиной плюс четвертные. С помощью этой [полной хроматической шкалы] я могу играть любую музыку мира — и традиционную музыку джели, и ту, для которой балафон вообще не предназначен.

Я никогда раньше не слышал балафона, тем более двух сразу, поэтому перед нашей поездкой я отправился в Квинс, чтобы увидеть выступление Баллы. Инструмент звучит богаче, чем маримба, а полые тыквы-резонаторы под планками-клавишами усиливают каждую древесную ноту. В течение первого часа Балла играл традиционную музыку джели. Когда какая-то малийская женщина из зала пронзительным вибрато радостно распевала фрагменты эпосов, Балла аккомпанировал ей в качающемся синкопированном ритме. Позже вышла американская блюз-группа и пригласила Баллу на сцену: он вышел со своим двойным балафоном, с каждым звуком раскрывая все более глубокий диапазон человеческих эмоций, переходя на импровизированные соло и выпевая всю боль и тоску старинным инструментом, с помощью которого его семья прославляла величие истории. Естественно, такое отклонение от традиций было встречено неоднозначно, особенно близкими Баллы:

— Мой отец решил, что я сошел с ума. В нашей культуре никто никогда не играл на двух балафонах. Он считал, что это не по правилам. Но когда я все ему объяснил, он меня понял. Я сказал: «Папа, я не просто хочу сохранить эту традицию, я мечтаю показать ее всему миру».

А всего год спустя Балла последовал за своей сестрой и сел на самолет до Америки.

Однажды, когда Балла еще работал в магазине в Олбани, ему позвонил друг детства, музыкант, играющий на инструменте под названием кора. Музыкант теперь жил в Сомервилле, штат Массачусетс, и играл по воскресеньям в местном баре с ближневосточной стилистикой. Он пригласил своего старого товарища выступить вместе, и Балла купил билет на рейсовый автобус до Бостона. В конце выступления к балафонисту подошла американка и доброжелательно ему улыбнулась. Она родилась и выросла в Массачусетсе, но прекрасно говорила по-французски, так как училась в Париже. Она даже провела некоторое время в Мали, изучая африканские танцы.

— Так я познакомился со своей женой, — вспоминает Балла, разглядывая фотографии Крис, расставленные по гостиной: на одних она изображена с вьющимися каштановыми волосами, спадающими на плечи, а на более поздних — в шапочке после химиотерапии. В тот вечер Балла заработал 30 дол-ларов, которых не хватило даже на обратный автобус, но тому другу, который играл на коре, он пообещал вернуться в следующее воскресенье. Балла хотел увидеть ее.  — Изначально я не собирался заводить девушку или жениться, мне хотелось найти друга, — улыбается Балла. — Здесь не так много людей, знающих мою культуру.

Вскоре Балла и исполнитель на коре подружились с другим музыкантом из Гамбии и выступления стали регулярными. Балла покинул Олбани, переехал в студию в Гарлеме и начал посещать джазовые клубы.

— Я говорил, что играю на балафоне, а меня спрашивали: что это? Я отвечал, что это ксилофон на букву «б», и мы начинали джемовать. Мне нравилось! — вспоминает Балла.

Он также начал выступать на западноафриканских церемониях наречения и свадьбах от Нью-Йорка до Новой Англии, и таким образом мог встречаться с Крис лично, а не только говорить с ней по телефону. Шло время, Балла понял, что его чувства к американской подруге стали глубже, и в 2005 году они поженились и переехали в Бостон.

— Есть такое слово джелия, — продолжает Балла, — это когда мужчина и женщина вместе. Мужчина обычно играет и рассказывает историю, а женщина поет. Что-то вроде взаимодополнения, взаимообмена, — говорит Балла. — Она была моей джели мусса, что означает «моя женщина-джели, моя ровня».

Два года спустя музыкант из группы Баллы был номинирован на премию «Грэмми» за их совместный альбом, что подтолкнуло Баллу к записи собственного альбома «Sababu». Его успех и последующие гастроли привели к сотрудничеству с такими артистами, как Йо-Йо Ма (который пригласил его присоединиться к своей группе Silkroad Ensemble), банджо-виртуоз Бела Флек (чья семья по-прежнему близка с Баллой) и гитарист Бен Харпер (который расплакался, впервые услышав игру Баллы, и сказал, что она цепляет что-то глубинное, задевает его африканские корни). Хотя Крис так и не довелось услышать второй альбом Баллы, вдохновителем которого она стала, Балла уверен, что он ей понравился бы — не меньше, чем его родина, которую она увидела во время единственной поездки семьи в Западную Африку.

— Говорю вам, там все совсем иначе, — сказал мне Балла, выглядывая в окно на викторианские дома Медфорда в декабрьские два градуса выше нуля. — Вот увидите.

Я проснулся ровно в семь утра от резкого и пронзительного крика барана, которого резали буквально в нескольких метрах от моего спального места на полу. Четырьмя часами ранее мы приземлились в аэропорту Бамако; там нас встретили таблички с надписью «Вас приветствует Мали, земля золота», потом на Баллу и его двоих детей набросилась толпа родственников и друзей, а затем на пяти машинах нас в темноте повезли к новому дому Баллы. Он был настолько новым, что Балла даже ни разу не переступал его порог. В течение последних нескольких лет он потихоньку откладывал деньги на строительство поместья, где могли бы жить его 90-летняя мать и две сестры, а также он сам и его семья, приезжая погостить. Когда мы отпирали черные ворота, ведущие в элегантный бело-красный дом, я заметил, как один из двоюродных братьев Баллы тащит на веревке во двор одинокого барана. После бессонного тридцатичасового перелета из Нью-Йорка в Мали через Стамбул я даже на секунду задумался, к чему бы это, но вскоре плюхнулся на матрас по другую сторону стены, где было привязано животное.

Через несколько часов после того, как при мне обезглавили барана, Балла постучал в мою дверь и позвал кое на что посмотреть. Мы вышли во двор, и там на земле, в луже крови, в жаре за плюс 30, лежала баранья голова. Балла объяснил, что в его культуре при переезде в новый дом принято на счастье приносить в жертву животное.

— Позже будет большая вечеринка, — сказал он, когда к поместью стали собираться женщины в расписных платьях бубу, неся на головах гигантские миски риса со свежей бараниной. — Но сначала я хочу показать вам хранилище, названное в честь моего прямого предка Баллы Фассеке.

Я забрался на заднее сиденье автомобиля, где уже сидели его шестнадцатилетний сын Секу и пятнадцатилетняя дочь Джоссире — имена детям дали в честь родителей Баллы. Едва Секу научился сидеть, Балла усадил его рядом с крошечным балафоном и дал ему два молоточка, нежно направляя маленькие ручонки к нужным нотам. Когда Джоссира была совсем маленькой, Крис взялась учить ее основам малийского танца. Дети сопровождали отца в поездках из Новой Англии в Нью-Йорк и, пока он выступал, спали в пустом кофре от балафона. Когда они подросли, Балла стал брать их с собой на сцену: Секу играл на балафоне ритм-партию, сестра танцевала, а Балла импровизировал. Но вне музыкального наследия их семьи, базового понимания французского колониального языка Мали, а также безупречной западноафриканской вежливости и щедрости, дети выглядят как обычные американские подростки. Оба слушают трэп-музыку и смотрят TikTok, играют в школьных футбольных командах и любят видеоигры, подрабатывают после уроков, и после четырех часов сна и смены часовых поясов меньше всего им хочется, чтобы отец вытаскивал их из кроватей.

— Вам обязательно нужно увидеть это место, — сказал Балла детям, оборачиваясь с переднего сиденья.

— Мы выросли в дороге и засыпали в футляре от балафона, так что можем спать где угодно, — пробормотала Джоссира, положив голову на плечо Секу.

Мы выехали из поместья по пыльной дороге, поднимая облако красного песка, из которого фактически построен Бамако. Машина виляла, объезжая свободно гуляющих быков и детей, гоняющих рваные футбольные мячи среди приземистых шлакоблочных домов. Бамако больше похож на деревню-переросток, чем на столицу, — город выглядит как слепленный из сухой паприки замок с населением 2,7 миллиона человек. Когда нет дождя, здесь очень жарко, а когда жарко (как всегда в сухой сезон с ноября по май), жизнь выбирается прямо на улицы, которые служат кухнями, гостиными, свалками, игровыми площадками и пастбищами для животных. Запах горящих дров и угольных грилей, в которых коптится рыба и тушится мясо, переходит в густой смог дизельного топлива, ощутимый при приближении к немногочисленным асфальтированным улицам города. На них — хаотичный поток мотороллеров, управляемых мужчинами, к спинам которых прижимаются женщины с примотанными к их спинам младенцами, делит бездорожье с детьми, скачущими на белых лошадях. Вдоль дорог стоят деревянные лавки с соломенными и жестяными крышами, и в этих лавках продается все — от арбузов до сумок и шин. Мы проехали по французскому мосту от двух минаретов Большой мечети к реке Нигер — жизненно важной артерии засушливой страны, не имеющей выхода к морю, — где рыбаки перегружали нильских окуней в деревянные каноэ. Вскоре мы поднялись на холм к белому дворцу малийского президента и вошли в Консерваторию искусств Баллы Фассеке Койате. Директор школы, доктор Бурбайма Фофана, уже ждал нас. Наш караван из четырех машин прибыл в окруженный пальмами кампус. Директор сперва поприветствовал Баллу и его детей, а затем проводил нас в большую, отделанную дубовыми панелями комнату. Фофана объяснил, что школа ставит перед собой сразу две цели: дать возможность самым перспективным молодым малийским балафонистам, исполнителям на коре, джембе и нгони отточить свое мастерство, а также почтить наследие первого и самого известного в мире джели.