Хранители чудес - Стайн Элиот - Страница 42

Той ночью меня снова разбудили раскаты грома и стук огромных дождевых капель о дверь. Я вышел на балкон, но на этот раз не потянулся к дождю, а отпрянул от него и молча сидел, вглядываясь сквозь черноту в берега Памбы. Как и в случае с Моханом, меня не покидала горькая ирония моего положения. Я приехал в Кералу, чтобы почтить традицию, но, преодолев 13 500 километров на пожирающем огромное количество топлива самолете, я вносил непосредственный вклад в то, что вскоре может смыть ее. Гораздо проще было сосредоточиться на полном надежды взгляде, который бросал на меня каждый мастер, когда узнавал, что кто-то — кто угодно посторонний — хочет не просто изучить их ремесло, но также понять источник их гордости и глубину их боли. Но не признать свою роль в том, что я способствовал обоим этим явлениям — значит не увидеть всей правды, которая смотрит на меня в ответ. Нельзя отделить намерение от следствия, хорошее от плохого. Все едино. Можно путешествовать, познавать мир, влюбляться в него и призывать других заботиться о нем, одновременно нанося ему вред.

На следующее утро я получил неожиданное сообщение из офиса магистрата. Бывший посол Индии в Нидерландах был в городе, и Айер хотела, чтобы я встретился с ним перед отъездом. Я быстро нашел последнюю свежую рубашку, и через 30 минут мы сидели под высоким потолком во дворце Айер. В Индии окружной магистрат отвечает за то, как регион расходует свои деньги. В штате Керала на них также возложена особая обязанность — управлять плотинами штата и решать, открывать ли их во время чрезвычайных ситуаций. Во время беседы Айер с послом стало ясно, что она испытывает огромное давление. За несколько недель до моего приезда практически безостановочный ливень привел к масштабным наводнениям, и многие жители Патанамтхитты опасались, что стоят на пороге новой катастрофы. Айер отметила, что в отличие от Нидерландов, где сеть дамб и плотин является вопросом национальной безопасности, в Керале сочетание государственных и частных водохранилищ делает координацию ответных мер практически невозможной. Затем два представителя правительства вежливо поинтересовались у приехавшего писателя, что он думает обо всем этом.

Я сочувствовал Айер. Проблема казалась намного больше зоны ответственности любого человека, и уж точно больше моей. Я поблагодарил ее за то, что она приняла меня в разгар сезона муссонов, и перевел разговор на другую тему, в которой чувствовал себя свободнее и которую Айер могла напрямую поддержать как руководитель районного управления финансами. Я рассказал ей, что, хотя миллионы индийцев проезжают через Аранмулу, чтобы увидеть бога внутри себя в Сабаримале, они, похоже, ищут Аранмулу именно ради ее одноименного каннади. За время моего пребывания здесь стало ясно, что эта гордость Патанамтхитты не существовала бы без труда одного человека, который дважды возвращал ее практически из забвения. Я рассказал о его обстоятельствах, о том, что он получил, что потерял, как он не может работать и как о нем по большому счету забыли. Признав, что лезть в местные события — не мое дело, я повторил слова Мурукана, сказанные мне однажды вечером после многочасового рабочего дня: «Этот человек заслуживает почестей, и если вы намерены их оказать — сделайте это, пока он еще жив».

Айер любезно пригласила меня остаться на обед, но было уже поздно, а мне предстояло сделать еще два дела до отъезда из Аранмулы. Попрощавшись, я покинул дворец и вернулся в джунгли. Судхаммал знала, что я приду, и поставила на стол у своей мастерской несколько зеркал, чтобы я мог в них посмотреться. По причинам, которые я не могу до конца объяснить, за все время, проведенное в окружении каннади в Аранмуле, я так и не набрался смелости, чтобы обратить к ним лицо. Вместо этого я попросил Судхаммал выбрать то зеркало, которое, по ее мнению, лучше всего мне подойдет. Она выбрала ручной ваал каннади и аккуратно упаковала его в красную бархатную коробочку, а я отдал ей половину всех оставшихся у меня рупий.

У меня не было возможности снова найти ее дядю, но зато это могла сделать она, так что я просто попросил ее отдать оставшуюся сумму Мохану. Точно так же я поступил и с Муруканом. Я не ожидал, что получу весточку от кого-либо из правительства Патанамтхитты по поводу всего, что я сказал Айер, но несколько месяцев спустя мне неожиданно пришло письмо от секретаря местного совета по туризму. Оказалось, что министр культуры согласовал с Айер фонд помощи Мохану, а сам совет по туризму организует несколько мероприятий в его честь. Это было похоже на знак. Тем вечером я достал красную бархатную коробочку, которая так и лежала нераспечатанной под комодом в моей спальне. Вытирая с нее пыль, я вспомнил слова Мохана: «У меня нет другого пути, кроме как поверить, что каннади священен. Для создания зеркала нужно быть чистым духовно и физически. Если ты отдашь себя Вселенной и отбросишь свое эго, ты увидишь, как Он смотрит на тебя». Я медленно открыл коробку, сделал глубокий вдох и поднес каннади к лицу — не зная, где заканчивается Он и начинаюсь Я.

6

Последний плакатист Азии

Мы, тайваньцы, любопытные существа. Сироты. В конце концов, сироты должны сами выбирать себе имя и писать собственную историю. Красота сиротства в том, что оно — чистый лист.

Шона Янг Райан, «Зеленый остров»

В центре Тайнаня, на Тайване, было семь утра. К зданию подъехал на синем скутере маленький человек в розовом шлеме. Старик лет 70-ти, небольшого роста, медленно слез и, шаркая сандалиями, подошел к двери без опознавательных знаков напротив театра «Цзин Мэнь», после чего отпер ее и скрылся внутри. Через несколько мгновений он вышел, волоча по тротуару шесть квадратных холстов, каждый из которых был значительно больше, чем он сам, и прислонил их один за другим к стене. Затем он залез в боковой карман своего мешка с краской, вытащил оттуда постер фильма «Топ Ган: Мэверик» размером почти формата 27 на 40 дюймов[16], и поднес его к глазам, внимательно изучая. Через несколько секунд он кивнул и скрылся в своей каморке — нужна была линейка. Пора за дело.

Художник опустился на зеленый пластиковый табурет в тени под металлическим навесом и разложил плакат на испачканной краской фанерке, лежащей на земле. Более часа он провел, склонившись над импровизированным чертежным столом с линейкой и синей ручкой, вычерчивая на плакате сетку из горизонтальных, вертикальных, а затем диагональных линий, которая становилась все мельче и мельче. Пожилой мастер время от времени останавливался, чтобы поправить очки в толстой оправе, вытереть пот с растрепанных черно-белых волос (стояла 32-градусная жара) и посмотреть на спешащих мимо на работу бизнесменов в костюмах. Закончив чертить на плакате идеально ровную сетку из крошечных треугольников, он покопался в другом кармане, нашел кусочек белого мела и вернулся к холстам, прислоненным к стене. Затем, с точностью архитектора и мастерством импрессиониста, художник терпеливо воссоздал ту же самую образцово ровную разметку на холстах с помощью мела, им же вырисовывая в масштабе набросок Тома Круза — очень живого, реалистичного, напряженного чего-то ожидающего. Когда стали проявляться очертания нахмуренных бровей актера, торчащая челка и оправа солнцезащитных очков-авиаторов, несколько прохожих замедлили шаг. Другие останавливались как вкопанные, глядя сначала на человека, сидящего на крошечном табурете, а затем на гигантские рекламные щиты, расположенные на фасаде театра через дорогу. Когда контуры были намечены, пришло время оживить изображение. Художник взял несколько кистей, шесть банок с краской и положил на землю еще один кусок фанеры, используя его как палитру для создания калейдоскопа оттенков из основных и дополнительных цветов.

Следующие десять часов он трудился на жаре, неспешно смешивая краски, и заполняя все шесть частей единого холста аккуратными мазками. Ближе к вечеру художник наконец отошел от своей работы, склонил голову набок и задумался. Он оценивающе оглядел налитый сталью взгляд Круза, блики солнца на складках его зеленой куртки-бомбера и тени, очерчивающие морщинки вокруг глаз и рта актера. Через несколько мгновений на лице художника появилась улыбка. «Вот и все», — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, кроме, может быть, актера, смотрящего на него исподлобья.