Записки из дома на песке - Хенн Карстен - Страница 30

Но хотел это записать.

Наконец Йонас закрыл ноутбук и покачал головой. Что он вообще делает? Все кончено, завтра он уедет и весь следующий год будет работать в ресторане отца.

Он лег в постель.

И задумался о завтрашнем дне.

Иногда при свете дня все выглядит лучше. В других же случаях дневной свет позволяет по-настоящему осознать масштабы катастрофы.

Закрыв глаза, Йонас попытался представить у себя во рту вкус жареного миндаля.

Поскольку будильник он не ставил, на следующее утро его разбудили щекочущие ухо солнечные лучи. Один взгляд на мобильный, и Йонас понял, что время завтрака уже прошло и ему придется поторопиться, чтобы сестры сжалились и все-таки что-нибудь ему приготовили.

Когда Йонас сбежал вниз по узкой и крутой лестнице с выкрашенными в белый цвет деревянными ступенями, в дверях столовой внезапно выросла Имке и сморщила острый нос.

— Вы опоздали.

Рядом с ней возникла Бритта.

— В порядке исключения мы еще не убрали вашу тарелку!

— Но блюд из яиц уже нет.

Бритта понизила голос:

— У вас гость.

В одно мгновение сон как рукой сняло.

— Неужели она специально сюда приехала?

Сестры покачали головами и расступились, при этом внимательно наблюдая за Йонасом. Тот пытался собраться с мыслями и обдумывал, что сказать Стелле. Извиниться самому? Потребовать извинений? То и другое по очереди? А если так, то в каком порядке?

Однако за столом сидела не Стелла Дор.

И не какая-то другая женщина.

За столом сидел мужчина, высокий и полный. Он тяжело и неуклюже поднялся и протянул руку, неуверенно улыбнувшись.

— Папа, что ты здесь делаешь?

— Привет, сынок. — Отец пожал ему руку. Андреас Энгельбаум не умел обнимать сына, его собственный отец никогда его этому не учил. Но он накрыл второй ладонью руку Йонаса и таким образом по-своему обнял его. — Рад тебя видеть.

Жена всегда называла его «Буйвол», потому что он был высоким, волосатым и добродушным. Сам он, впрочем, никогда себя таковым не ощущал. Особенно когда она умерла, и всей его мощи, и всей его воли не хватило, чтобы спасти ее.

— Чаю? Как всегда? — спросила Имке, которая внезапно очутилась рядом с Йонасом.

— Э-э, да, и для моего отца тоже, пожалуйста.

— Он уже выпил, мы же знаем, как следует вести себя с гостями. — Имке улыбнулась. — Сразу видно, что вы родственники.

Ничего подобного. Никто этого не видел, даже они сами, хотя оба усердно искали сходство, чтобы иметь наглядное доказательство, что они хоть в чем-то похожи друг на друга. Но этого сходства не было. От отца Йонасу досталась лишь эпизодическая неловкость, когда он путал лево и право, а еще дальнозоркость и высокий подъем стопы.

— Пойдем, давай позавтракаем. — Отец Йонаса сел и жестом пригласил его сесть напротив. — У тебя наверняка есть вопросы.

В моменты неуверенности он всегда теребил мочку правого уха. Вот и сейчас она уже вся покраснела.

— Папа, я… я правда рад тебя видеть. Хотя сегодня для этого не самый подходящий день.

— Что случилось, сынок?

Йонас отмахнулся.

— Дела идут неважно. Но все наладится. — Как же безвкусно звучат слова, когда сам в них не веришь.

— Вот, ваш чай! — Имке поставила на стол чашки. — Очень горячий.

Она замерла, ожидая, пока мужчины попробуют. Хотя обычно так не делала.

— Чай у вас очень хороший. — Андреас Энгельбаум доброжелательно кивнул, а затем снова обратился к Йонасу: — Я могу чем-то помочь? Ну, с твоей проблемой?

— Нет, вообще-то я сегодня хотел… — Он сделал глоток. — Что-то случилось дома? Или почему ты сюда приехал? — Только сейчас Йонас заметил, что Имке до сих пор стоит у стола. — Мне чай тоже очень нравится.

С довольной улыбкой она ушла.

Андреас Энгельбаум сложил руки, как будто собрался помолиться, хотя давно уже утратил веру. Последнюю ее толику он потерял, когда Моника так рано его покинула. Но переплести пальцы все равно казалось ему правильным жестом. Будто он совершал магический ритуал, не нуждающийся в религиозной подоплеке.

— Йонас, я…

— Пап, не надо. Сейчас совсем неподходящий момент.

— Мне пришлось дать твоей маме обещание! В больнице. У ее постели. За два дня до…

— Я знаю.

— Для нее это было очень важно, вот почему теперь это так важно для меня. Это мой долг перед ней. Неужели ты не можешь понять?

Йонас сделал еще глоток чая, чтобы выиграть хотя бы пару секунд на раздумья.

— Момент должен быть подходящим. А сейчас это не так.

— Он никогда не был подходящим, Йонас. И никогда не будет. Во всяком случае, не в полной мере. Когда ты посмотришь фильм, это и будет подходящий момент.

Рядом с ними появилась Бритта.

— Мы специально сварили для вас яйца. — Она поставила на стол два яйца в фарфоровых подставках с маленькими тканевыми грелками в форме курочек.

— Большое спасибо, это очень любезно с вашей стороны. — Андреас Энгельбаум улыбнулся ей.

— Да, спасибо, — сказал и Йонас.

Уходила Бритта необычайно медленно.

Йонас снова перевел взгляд на отца.

— Дай мне еще немного времени. Скоро я вернусь домой, и мои мысли придут в порядок.

— Знаешь, что тогда сказала мне одна из медсестер в больнице Святой Хильдегарды?

— Давай поговорим об этом в другой раз? Пожалуйста… Здесь действительно неподходящее место. — Краем глаза Йонас видел, что Имке и Бритта неподвижно стоят в конце столовой и прислушиваются. В желтых фартуках они буквально сливались с обоями.

— Я не могу избавить тебя от этого и не хочу. Медсестра рассказала мне, что большинство людей осознает в конце жизни: что стоило меньше работать и больше времени проводить с близкими. Больше ценить здоровье, пока оно еще было. — Он опустил взгляд. — Сейчас я пока еще здоров и могу посмотреть этот фильм с человеком, которого люблю больше всех на свете.

Глаза Андреаса затуманились, но буйволы не плачут. Он всегда хотел быть сильным, не показывать слабость, поэтому запретил слезам литься. Годами, десятилетиями они хранились где-то глубоко внутри.

Он плакал только после смерти жены и позже, во время траурной процессии, едва успев уйти с похорон. Из-за этого Йонас остался у могилы один, чтобы вместе с бабушкой и дедушкой принимать соболезнования. А Буйвол тем временем скорчился за контейнером для садового мусора, сотрясаясь от рыданий.

— Я закрыл ресторан, чтобы у нас было достаточно времени. Это важно для нас, сынок. Это последние слова твоей матери. Мы должны дать ей их сказать. И должны ее выслушать. Ни один из нас не сможет сделать это в одиночку. Только вместе.

Йонасу стало нечем дышать, и он вскочил с места.

— Давай продолжим разговор в другой раз. Когда я вернусь домой. — Он подвинул яйцо к отцу.

— Я останусь здесь, пока мы не посмотрим фильм. Сейчас нет ничего важнее этого, мальчик мой.

Опустив голову, Йонас вышел из столовой.

Буйволы очень редко плакали, и с Йонасом была та же история. Кроме того, он тоже предпочитал делать это в одиночестве.

Именно поэтому он отправился к берегу моря, вода которого была настолько соленой, будто в нее уже пролито несметное количество слез.

Уже два часа Стелла сидела за обеденным столом, перед ней стояла коричневая керамическая чашка, наполненная холодным кофе с молоком.

В «Крабе» никогда не наступала полная тишина: ветер вечно скребся о дом, а вдали шептало или шуршало море. Но сейчас царила тишина, наполненная недосказанностью.

Стелла посмотрела на оставшиеся листочки — обрывки воспоминаний, которые ждали, когда их спрячут в безопасное место, в книжный переплет. Вчера вечером в порыве гнева она планировала купить компьютер и самостоятельно записать историю своей жизни.

Но когда адреналин схлынул, стало ясно, что для нее уже будет достижением найти кнопку включения.

Стелла встала и вышла за дверь, не надев пальто, невзирая на прохладную погоду. Пляж был пуст, только ветер гонял по нему парочку засохших водорослей, как перекати-поле в вестернах.