Записки из дома на песке - Хенн Карстен - Страница 15

Прозвенел звонок, и в класс тут же хлынули первые ученики. Они бросали рюкзаки на столы или на пол, не отрывая при этом взгляда от мобильных телефонов.

— Приготовьтесь, промойте кисти, проверьте, в порядке ли ваши краски, и налейте воды.

Сегодняшний сдвоенный урок обещал быть очень интересным. Ведь у них такая замечательная тема!

Он дал им целых пять минут, после чего с помощью колокольчика более или менее добился тишины.

— Сегодня мы изучим творчество Марка Шагала, художника-поэта, имеющего огромное значение как для сюрреализма, так и для экспрессионизма.

— Ску-у-у-ука!

Герхард обернулся.

— Кто это сказал?

Никто не откликнулся.

Покачав головой, он продолжил, указав на доску, где висела репродукция шедевра Шагала:

— Сегодня вы будете создавать работы по мотивам «Зеленого скрипача».

— У него же зеленое лицо. Гадость какая!

— Великий Марк Шагал стремится показать внутреннюю борьбу заурядного человека.

— Его же сейчас вырвет!

Герхард хлопнул в ладоши.

— За дело! — Он ненадолго отошел в заднюю часть класса, чтобы принести свою собственную интерпретацию шедевра Шагала.

А когда вернулся, двое мальчиков отбежали от учительского стола. Так быстро, что он не успел разглядеть, кто именно.

— Я трансформировал картину Шагала в кубизм. Вы, конечно, совершенно свободны в выборе художественного стиля. Дайте волю своему воображению!

Он хотел снять свою кожаную сумку с кафедры, но… она, видимо, за что-то зацепилась. Герхард дернул сильнее.

Послышались первые смешки.

За что же она могла зацепиться? Столешница ведь гладкая. Он тянул во всех возможных направлениях. Смех перерос в хохот.

Только тогда Герхард сообразил, что произошло. Они приклеили его сумку к кафедре суперклеем. Ему, конечно, доводилось сталкиваться со школьными шалостями: нарисованные на доске пенисы или зубная паста на дверных ручках. Но это же совсем другое дело! Он как сумасшедший дергал сумку, пока не раздался громкий треск и она не оказалась у него в руках — а кусок кожи так и не отлепился от кафедры.

— Что это за выходка? Какая беспредельная наглость! Да это же просто преступление!

Несколько ребят снимали все на мобильники, и видео сразу же выложили в сеть. Побагровевший Герхард. Ругающийся Герхард. Герхард, вырывающий смартфон из рук одного из учеников. Герхард, покидающий мастерскую со слезами на глазах и с грохотом захлопывающий за собой дверь.

Многочисленные видеоролики с того урока другие школьники восприняли как призыв превзойти эту шутку на следующих занятиях.

Они разрезали картины Герхарда.

Они подожгли бумагу в мусорном ведре, из-за чего сработала система пожаротушения.

Они заперли его в подсобке.

Они приклеили его к стулу.

К этому добавились фотомонтажи, изображающие его голым в самых нелепых, унизительных и извращенных ситуациях.

В конце концов, сколько бы Герхард ни улыбался по дороге в школу, его подсознание уже на это не реагировало. А залатанную кожаную сумку отца они у него давно украли.

Наконец его тело не выдержало.

Об этом ему сообщили врачи в письменной форме. Так же, как и о досрочном выходе на пенсию.

Он до сих пор болезненно вспоминал недели тьмы, которые за этим последовали. Герхард больше не выходил из квартиры, да и с постели почти не вставал.

Чем меньше мир вторгался в его жизнь, тем лучше.

Герхард почти перестал есть и пить. В зеркале он все больше напоминал себе фигуру с картины Мунка «Крик».

Его взгляд на мир изменился, словно кто-то покрыл все темной лазурью. Раньше Герхард любил море, считал шум волн успокаивающим, а вид на бескрайнюю водную гладь — бальзамом для ран его души.

Теперь же море пугало его. Ведь кто знает, какая тьма таилась в его глубинах, какую неконтролируемую силу могли набрать волны.

Когда Герхард видел линию выброшенных на берег ракушек, он не мог не думать о том, что все это — скелеты и что в пустых раковинах больше никто не живет. Что песок, каким бы мягким и мирным он ни казался, состоит из ракушек, измельченных морем. И никто давно уже не помнит, чем они были, прежде чем превратиться в крупицы песочных часов приливов и отливов.

Но однажды взошло солнце — яркое солнце, словно спелый апельсин на небе. Оно озарило его бледное лицо сквозь окно и согрело его. Герхард посмотрел наружу и потерялся в его красоте.

В последующие дни он позволял солнцу навещать его все чаще.

И в какой-то момент Герхард снова начал рисовать. На каждой картине было солнце. Великий даритель жизни. Никаких людей. Ни единого следа человечества. Только природа. И свет.

Сначала он рисовал только в своей квартире, но в какой-то момент снова осмелился выйти на улицу.

Даже к морю.

На пляже кто-то увидел его за мольбертом, полюбовался созданным из красок закатом и спросил, сколько стоит картина и как читается подпись: Герхард или Жеральдо.

Он поднял глаза и улыбнулся.

Так началась его вторая жизнь.

10. Глава о любви

Пауль в очередной раз бросил палочку в набегающие волны. А Хорошему Мальчику ничто не доставляло большей радости, чем прыгнуть в холодную воду, схватить бесценный кусок дерева и положить его к ногам хозяина. Пребывающий в приподнятом настроении Пауль снова бросил обгрызенную мокрую палку так далеко, как позволяли мышцы рук. Ему нравилось, что в этом мире есть существо, желающее проводить с ним время. Каждый день и каждую ночь.

Оставалось надеяться, что ему повезет еще на какое-то время сохранить драгоценные воспоминания о моментах вместе со своей собакой. Однако память Пауля опустошалась беспорядочно и непредсказуемо. Вот почему в его доме тоже было полно записок, только они не прятались в книгах, а лежали и висели везде, где он мог забыть то, что забывать нельзя. Напоминания о том, как важно выключить плиту, о том, что нужно принять таблетки, или о том, в каком порядке надевать одежду.

Однако на большинстве листочков он записывал свои чувства к фрау Дор. Ведь Пауль боялся забыть и это. Хотя каждое утро он просыпался с ощущением, что должен увидеть ее, поскольку она не лежала рядом с ним, как должно было бы быть. Поэтому он каждый день отправлялся ремонтировать что-нибудь в ее пляжном павильоне. Но никогда не чинил дом настолько, чтобы не осталось дел на последующие дни. Вдобавок Пауль работал так медленно, что фрау Дор могла подойти к нему, чтобы перекинуться парой слов.

Он всегда спрашивал, не потанцует ли она с ним.

Она всегда отвечала «нет».

Между тем его сейчас вполне устроило бы, если бы она хоть раз покружилась с ним на месте.

Вот что делает с человеком старость: желания постепенно мельчают, пока в конце концов не исчезают совсем. Некоторые называли это «счастьем ничего не желать». Пауль же считал, что желания — это нечто чудесное, чему можно радоваться еще до того, как оно исполнится, и что желания необходимы для счастья. Желание потанцевать с фрау Дор делало его счастливым уже… оно делало его счастливым уже очень давно.

Без фрау Дор его бы давно постигло несчастье ничего не желать.

Пауль снова оглянулся на нее и на художника, которому дозволялось кружить вокруг нее со своей кистью. Он почувствовал укол ревности и испытал от этого удовольствие.

Ведь у того, кто ревнует, сердце еще бьется.

И это сердце еще способно биться от любви.

Когда Йонас сел за обеденный стол Стеллы, его нос уловил аромат кофе, который она утром пролила на деревянную столешницу. Это напомнило ему о том, что у него дома все важные разговоры происходили на кухне. При этом в гостиной сидеть было гораздо удобнее, оттуда открывался более красивый вид, и холодильник не гудел время от времени, как медведь в зимней спячке. Но в их семье только совместный прием пищи побуждал людей разговаривать друг с другом. Это развязывало языки.