Записки из дома на песке - Хенн Карстен - Страница 14

Саму по себе пустую автобусную остановку можно считать добрым знаком, ведь это означало, что все уже на пути к своей цели и никто не мучается в ожидании.

Но когда на левом сиденье не было Бентье, это место казалось похожим на могилу.

Йонас поставил целлофановый пакет с грецкими орехами на красное сиденье. Твердый пластик покрывали многочисленные потертые наклейки, из-за чего он немного напоминал клетчатое покрывало. Йонас прислонил пакет к спинке, чтобы Бентье сразу увидела надпись на листке.

«Для Бентье и Роберта».

Теперь автобусная остановка уже не смотрелась такой пустынной. Ведь здесь Бентье и Роберта ждал пакет.

Еще издалека Йонас заметил, что Стелла Дор стоит перед своим домом. Совершенно неподвижная, даже ее одежда как будто не шевелилась — несмотря на прохладную погоду, сегодня она выбрала оранжевое летнее платье с открытой спиной, длиной до колен. В идеальной позе, словно греческая статуя, актриса повернулась лицом к осеннему солнцу и подняла подбородок, как будто властвовала над морем.

Только когда Йонас подошел ближе, в его поле зрения попал художник, сидящий на складном стуле перед мольбертом. Он так энергично размахивал кистью, будто дирижировал оркестром.

— Это Жеральдо, — сказала Стелла Дор Йонасу вместо приветствия. — Он рисует обложку.

Жеральдо носил розовые ковбойские сапоги — это была его «визитная карточка». Букву «А» в своей подписи он изображал в форме мыска сапога, с тех пор как эта гениальная идея пришла ему в голову. Ведь художнику жизненно необходим свой фирменный знак, а поскольку Дали уже закрепил за собой завитые усы, а Ван Гог — отрезанное ухо, Жеральдо, недолго думая, решил остановиться на ярких сапогах. Он писал исключительно картины с морем, но никогда не изображал буйки, грузовые суда, замки из песка и тем более мусорные баки. Он рисовал нетронутый пляж. Иногда добавлял парусник или чайку, но в остальном — только песок, море, небо.

Картины хорошо продавались, прежде всего потому, что Жеральдо всегда давал им названия в соответствии с конкретным участком пляжа. Идеальный сувенир из отпуска.

Йонас встал у него за спиной и посмотрел на холст.

— Прекрасно.

— Конечно. Ведь это же моя работа.

— Но на картине солнце уже садится.

— Жеральдо как никто другой владеет искусством рисовать закаты, — пояснила Стелла.

— Не двигайтесь! Линии сейчас выглядят так изящно. — Жеральдо поднял взгляд на Йонаса. — Особой популярностью пользуется закат № 2. Но фрау Дор выбрала № 5. Он гораздо более гламурный.

Йонас сразу понял почему: № 5 казался одновременно теплым и драматичным. Слева и справа в картину словно заглядывали два полупрозрачных облака, обрамляющих темно-оранжевое солнце, как ангельские крылья. Лучи отражались в бурном море, доходя до самого берега, и даже сверкали на песке. На картине не оставалось ни пятнышка, куда бы не проникало солнечное сияние, — лучи пронизывали абсолютно все.

— А сколько всего закатов?

— На данный момент семь. Но я работаю над восьмым. Меланхоличным. — Жеральдо показал Йонасу на мобильном телефоне несколько закатов со своих картин.

Йонас не стал говорить, что для него все закаты несли в себе нечто меланхоличное. Ведь за ними наступала тьма.

Внезапно на пляж выбежал Хороший Мальчик. Пес начал резвиться в песке, кружиться на месте и носиться туда-сюда. Затем улегся спиной на песок, словно ничто не доставляло ему большего удовольствия. И вдруг он вскочил, посмотрел в сторону Стеллы и залаял. После это все повторилось сначала.

— Его удивляет, что фрау Дор стоит неподвижно, — объяснил Пауль Хансен, который между тем подошел к ним со старым деревянным ящиком для инструментов. Сегодня он был одет в утепленные зимние брюки с нашивками в виде больших снежинок. — Хороший Мальчик хочет, чтобы она двигалась.

— Придется ему немного потерпеть. На моих картинах не бывает собак, — ответил Жеральдо.

— А должны быть. Нет ничего лучше собак, Герхард.

— Жеральдо!

— Ой, забыл, — усмехнулся Пауль.

— И почему я тебе не верю? Наверное, потому, что мы знакомы целую вечность. — Фыркнув, Жеральдо посмотрел на Стеллу Дор. — Собаку нужно убрать. Она мешает морю.

— Мой пес не мешает морю! Оно ни разу не жаловалось, когда он в него прыгал. Правда, Хороший Мальчик?

Золотистый ретривер залаял.

— Ты ничего не понимаешь в искусстве, Пауль. И твой пес тоже. Оставь творчество творческим личностям.

Пауль указал на своего пса.

— Хороший Мальчик здесь главная творческая личность. Ты только посмотри, как элегантно он ложится — ни одна балерина так не умеет. А как быстро он ест — это тоже настоящее искусство. Ты так точно не сможешь.

Жеральдо застонал:

— Не! На! Моей! Картине!

Пауль застонал еще громче:

— Я хотел сообщить фрау Дор кое-что важное, но теперь она, похоже, останется без новостей. Как и без приглашения на танец.

— Я так работать не могу! — Разгневанный Жеральдо бросил кисть и скрестил руки на груди.

Стелла повернулась к ним.

— Господа! Для меня это очень важно. Пауль, пожалуйста.

Пауль кивнул.

— Если вы так говорите, фрау Дор, то это совсем другое дело. Пойдем, Хороший… Пес, найдем участок пляжа, который оценит тебя по достоинству.

— За это я завтра подольше подумаю над вашим предложением потанцевать.

Услышав эти слова, Пауль просиял, словно солнце взошло прямо перед ним, и бросил палочку для Хорошего Мальчика так далеко, что солнце взошло и на морде собаки.

Йонас смотрел им вслед и задавался вопросом, что же это за предложение потанцевать и неужели этот старый плотник — талантливый танцор?

Затем он снова повернулся к картине, на которую Жеральдо как раз широким мазком наносил синюю краску.

— Вы забыли про ветряные мельницы там, сзади, их же отсюда хорошо видно.

— Я решил их не видеть. Они не подходят фрау Дор.

— Но тогда это мог бы быть любой другой участок пляжа.

— Картина — это воспоминание, запечатленное маслом, и было бы еще прекраснее, если бы реальность подстраивалась под то, что мы впоследствии будем вспоминать! Ведь это по-прежнему решать нам! — Жеральдо вновь взялся за кисть. — Чем чаще люди смотрят на мою картину, тем лучше запоминают, что этот участок пляжа выглядел именно так. И в какой-то момент начинают думать, что именно этот закат наблюдали у моря.

— Значит, своими картинами вы дарите людям воспоминания о закатах?

— Разве может быть на свете более прекрасный подарок?

— Мой образ — вот, пожалуй, еще более прекрасный подарок! — вступила в разговор Стелла Дор, и Йонас засомневался, правда ли услышал в ее голосе иронию, или это просто ветер.

— Ну разумеется, — с поклоном отозвался Жеральдо. — На этой картине никто не сияет ярче, чем вы!

Внезапно Йонас почувствовал себя лишним.

— Я пока подготовлю террасу для нашего интервью.

— Нет, поговорим внутри, — ответила Стелла. — Сегодня нам предстоит достать много листочков.

9. Надрыв

Если человек корчит гримасу, похожую на улыбку, подсознание верит, что у него действительно есть повод для улыбки. Оно не замечает разницы.

Герхард натянул на лицо улыбку. Как и каждое утро по дороге в школу, где он преподавал.

Прикосновение к кожаной поверхности старой сумки, унаследованной от отца, чрезвычайно успокаивало. Она сопровождала его и во время учебы в художественном институте, и на первых выставках.

Будучи учителем рисования, Герхард занимал отдельный кабинет — собственную мастерскую, в которой он проводил занятия с учениками. Там висели работы многих классов, и Герхард обожал момент, когда включался свет и краски оживали.

Знакомить молодых людей с чудом искусства, открывать им красоту Ван Гога, революционность творчества Пикассо или гениальность Рихтера[13] — что может приносить большее удовлетворение в жизни?