Волк и его Дикий цветок (ЛП) - Рид Стейси - Страница 45

Когда Джулс пробудилась, она лежала, прильнув к груди Джеймса, и, подавляя зевок, прислушивалась к стуку его сердца. Ритм был медленным, ровным и умиротворяющим.

— От тебя пахнет весенним цветением и зимней свежестью. Мне никогда не наскучит этот аромат, и я буду тосковать по нему, когда ты уедешь, — пробормотал он в полусне.

Уедешь. Она подавила внезапную, острую вспышку чувств, вызванную этим словом.

— Как ты узнал, что я не сплю?

— Я услышал, как участился стук твоего сердца.

Джулс провела кончиками пальцев по его груди, приникла лицом к коже, вдыхая его запах.

Она обожала этот запах. Легко прикусив его кожу, она принялась осыпать поцелуями его тело — такое совершенное, с упругими гладкими мускулами, полное сдержанной силы и благородства. Этот мужчина пробуждал в ней дремавший прежде, неведомый инстинкт, и Джулс была бессильна перед ним.

— Я тоже буду скучать по тебе, Джеймс. Очень.

Она поклонялась рельефам его тела, беззвучно целуя суровую мускулатуру, закаленную в борьбе за выживание среди ледяных вершин. Кончиком одного пальца она обвела глубокие шрамы, тянувшиеся от поясницы через бедра вниз по мощным ногам.

Джулс скользнула ниже и ласково коснулась языком тех жестоких отметин, улыбнувшись, почувствовав, как он вздрогнул.

— Откуда они?

— Это медведица, с которой мы схватились с Луной.

Она положила подбородок ему на бедро.

— Как ты выжил, Джеймс?

— Я долго пробыл в горячке и бреду. Не знаю, сколько дней прошло, но, когда я пришел в себя, вся стая была рядом — они стояли тесным кругом, словно несли молчаливую вахту.

Ее сердце сжалось от невероятности его слов.

— Они приняли тебя как своего, — прошептала она с благоговением.

Из его груди вырвался глухой звук, похожий на приглушенный стон боли, — осознавал ли он, что издал его?

— Ты скучаешь по ним… и тебе больно.

Повисло тягостное молчание.

— Не понимаю почему, — сказал он наконец.

Джулс перевернулась на подушках на живот, глядя в ночь на величественный силуэт вековых деревьев.

— Они были не просто дикими волками. Они приняли тебя в свою стаю. Они были твоей семьей… твоими друзьями… и, возможно, ты больше никогда их не увидишь.

— Полагаю, это так, — хрипло ответил он. — Луна не одна. Она нашла пару за несколько дней до моего падения с утеса. У волка лишь один спутник на всю жизнь. Разлучить их может только смерть.

Ее сердце болезненно дрогнуло.

— Это прекрасно.

— Да.

Воцарилась недолгая тишина, и в ней Джулс уловила отголосок его примирившегося спокойствия. Она поднялась на ноги, отлично сознавая свою наготу и его голодный взгляд, скользящий по ее ягодицам. Джулс обернулась через плечо, их взгляды встретились, и она подмигнула. Он рассмеялся — низко и хрипло. Она подошла к столику, налила виски в два бокала, протянула один ему и устроилась среди груды подушек, чувствуя себя совершенно естественно в своей наготе рядом с герцогом. Джулс спрятала улыбку в бокале: было почти нереально осознавать, что она здесь, в этот совершенный миг, с ним.

В животе неожиданно похолодело от щемящей грусти. Как долго это продлится?

— Ты жаждешь жить как светская дама, Дикий Цветок?

Этот тихий, неожиданный вопрос заставил Джулс вздрогнуть, но ответ ее был мгновенным.

— Никогда. Если такие мысли и мелькали, то лишь на мгновение, без тени истинного желания.

— Как уверенно ты говоришь, — задумчиво протянул он, отпивая виски и выглядя при этом могущественным пашой, возлежащим на подушках, с черными, как ночной шелк, волосами, рассыпанными по плечам.

— Ты никогда не думала о детях… о муже?

— С чего бы? — парировала она, с наслаждением осушая бокал одним долгим глотком. — Потому что под одеждой я женщина и поэтому обязана думать о младенцах?

В его взгляде мелькнула невысказанная, сложная эмоция.

— Конечно, нет. Но даже я, стоя у окна и глядя в ночное небо, порой думаю о детях, которые, возможно, у меня будут. О сыне… о дочери… Думаю о мире, в который они придут, и о мужестве, которое им потребуется, чтобы встретить его. Думаю о том, как я буду готовить следующего герцога… своего сына, к пониманию этого мира, в котором я так долго отсутствовал и который мне больше не любопытен. А ты что думаешь о будущем?

От его слов у нее защемило сердце.

— Все мои помыслы — оставаться Джулсом Саутби. Быть кем-то другим грозит скандалом, крахом и, несомненно, жизнью в неудовлетворении. А эта мысль для меня невыносима.

— В неудовлетворении?

Она почти затерялась в его пристальном, изучающем взгляде.

— Разве не джентльмены одни обладают полной свободой? Женщинам отведен лишь уголок этого мира, и они всегда под властью мужчин. Выйдя замуж, они меняют одну клетку на другую. У меня есть сестра Сара, и я бы хотела, чтобы мы были ближе. Но если я предложу ей промчаться верхом по полям, она сначала должна подумать, что скажет наш отец, а затем — что скажет ее муж. И это всего лишь простая скачка на лошадях. Ты можешь такое представить? С чего бы мне хотеть жить как женщина? Леди должна видеть в мужчине, которого любит, безбрежное небо, в то время как сама остается лишь пылинкой в поле у его подножия.

Джулс открыла рот, чтобы добавить что-то, но дыхание перехватило, и слова застряли в горле. Она чувствовала лишь бешеный стук собственного сердца. Это так чертовски глупо, но я хочу, чтобы ты был моим небом, Джеймс.

Словно угадав ее мысли, он тихо произнес:

— Ты была бы звездами на любом небе, Дикий Цветок. Ничуть не меньше.

Джулс застыла, неподвижная и безмолвная, как изваяние. В чем они только что признались? Боясь собственного ответа, она прошептала:

— Амбиции и устремления мужа автоматически становятся и уделом его жены. Чтобы жить как женщина, мне пришлось бы отречься от всего, чего я достигла. Я больше не смогла бы работать психологом или помогать людям. Вместо этого моя ценность свелась бы к тому, что позволит муж. Я прожила всю жизнь как мужчина. И не хочу это менять.

Он потянулся к ней, и она, отставив бокал, прильнула к нему всем телом. Он провел тыльной стороной ладони по ее щеке, затем опустился к горлу.

— У тебя нет совсем никаких… женских желаний?

Джулс коснулась дрожащими пальцами его губ.

— Я позволила себе иметь этот миг… с тобой.

Долгое молчание повисло в воздухе, прежде чем герцог спросил:

— Расскажи мне всю свою историю. Как ты стала таким хамелеоном?

— Как рассказывала моя мать, отец отчаянно жаждал сына. Роды дались ей невероятно тяжело, и она пошла на эту уловку, чтобы выиграть время. Она представила меня мальчиком, планируя продержаться лишь несколько лет. И вот мы все еще притворяемся, — тихо сказала Джулс, — и, возможно, будем притворяться вечно.

— Сколько тебе было, когда ты узнала правду?

— Чуть больше двенадцати, — ответила она, положив голову ему на грудь. — У меня начались жуткие спазмы… и кровь. Я подумала, что умираю. Мне никто и никогда не объяснял, какие изменения ждут мое тело. Мы с матерью были близки, и я в страхе прибежала к ней. Она велела мне никогда не говорить об этом отцу, а затем рассказала мне все.

— Должно быть, это был удар.

— Я была в смятении, но тогда же поняла, почему мать не разрешала мне учиться в Итоне, а нанимала репетиторов, — погрузившись в воспоминания, продолжила Джулс. — Я также испугалась… потому что боялась она. Я любила ее и понимала, как важно хранить эту тайну. С изменением тела я научилась скрывать свои черты, перетягивать грудь. Голос начал меняться… и мне пришлось научиться говорить низким баритоном. Я наблюдала, как моя сестра готовится к светскому сезону, как меняется ее жизнь — становится более чопорной и строгой. И тогда сохранение тайны стало не только защитой для матери, но и защитой моей собственной свободы, к которой я так привыкла.

Она откинула прядь темных волос с его глаз, провела кончиком пальца по его лбу и шелковистой брови, затем притянула его голову к себе, прижавшись губами к его губам. Джеймс издал гортанный звук. Первобытный, мужской звук желания, от которого по телу Джулс пробежала содрогающая дрожь. Это было все, что она могла себе позволить… и Джулс отказывалась впускать в сердце иррациональные надежды. Их миг был сейчас… это греховное и упоительное наслаждение между ними, и ничего больше.