Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 117

– Ну, наш папа выдал базу. Вроде и добавить нечего, – улыбается. – Скажу только, что мы еще в процессе.

– Еще планируете?

Народ грохочет, батя многозначительно играет бровями, а мы с мамой и братьями, все как один, заливаемся жаром.

– Мы же не про количество, а про качество! – ловко выкручивается она. – Я и говорю, что еще воспитываем!

– В чем ваш главный секрет?

– Ой, да бросьте… Никаких секретов. Я та мать, которая будет учиться до конца своих дней! Когда Бог берет тебя в соавторы для создания новой жизни, ты, как бы ни старался, всегда чувствуешь, что недотягиваешь. Иногда это чувство очень болезненно. Так что учимся, говорю же.

– Вы сейчас про Романа Константиновича так красиво завернули или конкретно про Бога? – шутит ведущий.

– Про обоих! – подхватывает мама.

Гости снова гогочут.

– Ну, один совет молодым… – не унимается шкет.

– Будьте внимательны к тем, кто рядом. Бог не посылает нам ненужных людей. Только самых важных. Их нельзя терять.

– Согласен, – важно кивает ведущий. – Браво родителям жениха! Браво молодым! – подытоживает мощно. А потом типа шепотом, но в микрофон: – Кто любимчик-то? Из четверых… – спрашивает заговорщически. И сразу же накидывает варианты: – Старший, да? Или нет. Последний, да? Самый мелкий…

Мама со смехом трясет головой и заверяет:

– У меня нет любимчиков!

– Зато мама любимчик четыре раза! – горланит Бодя.

А Ага корректирует:

– Шесть! Уже шесть!

Брат, скривив губы, весьма ревностно, но принимает поправку.

Ведущий ни на миг не дает залу остыть. Пока народ прибухивает и закусывает, носится от стола к столу с какими-то байками. Меня уже плавит до костей, так что приходится подойти и поторопить, чтобы выкатывал торт. Ловлю за это, ясен хрен, укоризненный взгляд отца и с десяток подколов от мужичья.

Но своего в конечном итоге добиваюсь.

Выкатывают наш торт – под очередное лирическое мыло и неоновый дымок.

Разрезаем с Агой, держа нож вместе. Первый кусок сжираем сами, хоть не очень-то и хочется, но говорят, так положено. Второй пускаем с молотка – тоже традиция. Тесть с батей долго тягаются, предлагая уже какие-то, блядь, бешеные деньги, пока Ян не влезает. Спасает, короче, от этого застоя, забирая кусок по цене хороших скатов на мот.

– Отпускаем молодых? – спрашивает у народа мой отец. Глядя прямо на меня, ухмыляется и добавляет: – Вопрос риторический. Давайте отправим их уже, пока они нам тут все не разнесли, и продолжим спокойно гулять.

Гости ржут, но поддерживают.

Разделяясь на две части, устраивают для нас живой коридор. У каждого в руке по зажженному бенгальскому огню. Сзади тоже горит – пиротехнические фонтаны пашут. Мы с Агой медленно идем сквозь толпу. Крайне, блядь, медленно. Ощущение, что сам натуральным образом весь полыхаю. Охота бежать со всех ног, но долбаный трек не предусматривает спешки. Все, что могу сделать, чтобы ускориться – взять жену на руки.

Так и поступаю.

Мой лимит официально исчерпан.

Агния взвизгивает от неожиданности и через секунду заливается счастливым смехом. Толпа заходится ревом и свистом. Батя салютует шампанским. Бодя, мешая работе профессионалов, все фиксирует на свою подпольную аппаратуру.

– Давай, Верховный! На пятую космическую! – орет Яббаров.

– Вперед за маразухами! – вторит ему Рацкевич.

– Держи марку! – надрывается Пахомыч.

– Со всей ответственностью! – вкидывает Набиев.

И Пима закрывает:

– Береги Немезиду!

Еще один шаг за порог, дверь захлопывается, и регламент уходит на паузу.

Аминь.

[1] Флексить – красоваться или хвастаться достижениями, статусом и прочим.

[2] Мэтч – идеальная совместимость.

Эпизод восемьдесят четвертый: ЕА. Нечаевы.

Есть три сценария мгновенного уничтожения человечества: падение крупного астероида, гамма-всплеск из космоса и столкновение с блуждающим звездным объектом. Вероятность каждого, к счастью, ничтожно мала. Но Нечаев несется по коридорам к номеру новобрачных с такой стремительностью, словно один из апокалиптических прогнозов официально подтвердили, и до конца света остались считанные минуты.

Несется со мной на руках.

Я всеми силами ему помогаю: силами мысли, силами сердца и силами намертво сцепленных у него на шее рук. Фату нет необходимости держать. Она тянется по воздуху, как инверсионный след от самолета.

Огни бра на стенах – ведущие нас маяки. Гулкие удары подошв о мраморные плиты – обратный отсчет.

Воздух плотным потоком бьет по лицу. Скорость просто немыслимая, а мне все кажется, что сам мир кто-то взял и замедлил.

Такой вот армагеддон. Четвертый сценарий.

Первая жесткая нехватка кислорода ощущается еще в коридорах, вторая – как только врываемся в номер. Аномальная вспышка в солнечном сплетении лишает возможности дышать, в буквальном смысле выжигая внутренности. Еще миг спустя искры расходятся по всему телу, и организм, врубая аварийный режим, начинает наращивать обороты. Все, что копилось годами – пять лет! – выходит на экстремальную рабочую мощность.

Нечаев толкает дверь ногой, и я, реагируя на последующий грохот, судорожно вздрагиваю.

Роскошь интерьера и весь этот свадебный декор, над которым так трепетно старались наши мамы, не воспринимается. Никак. Зрение то уходит в узкий туннель, то просто размазывается. В фокусе задерживается лишь наша общая с Нечаевым тень, ползущая по полу, стене и выворачивающаяся на потолке. Она кажется невероятно огромной и отчего-то устрашающей.

Распадаемся, как сбитый шаттл[1]. Впрочем, на два равноправных обломка, которых тотчас тянет обратно в единое целое. Секундная заминка, чтобы поймать ориентиры, а дальше – тесный, удушающий захват. Трудно понять, кто на кого набрасывается. Мы, блядь, просто сталкиваемся. Как две черные дыры, уничтожаем пространство и тут же заново формируем другое.

Руки бесчинствуют, словно накопили свой максимум, и теперь, касаясь желанного объекта, со всей интенсивностью его выдают. Рты крест-накрест друг друга кроют. Впиваясь, пульсируя и отстреливая, неотвратимо раскачивают новообразовавшуюся конструкцию.

Это, черт возьми, ни хрена не поцелуй. Это алчная попытка высосать друг из друга воздух, энергию, разум и душу.

На этих попытках стучат зубы. Привычный и обожаемый мной вкус Нечаева мешается с солью, кровью и адреналином. Внизу живота бурлит котлован. В нем выношенные годами желания, страхи, пороки и боль. Боль заставляет выдавать рваную какофонию звуков. Я нападаю и обороняюсь. Рычу и скулю. Целуемся все агрессивнее, отчаянно вжимаясь друг в друга, прорастая насквозь и на отдачах свирепого удовольствия частично вырывая посеянное с корнями.

Температура, давление – все стремится к критическим отметкам. Сердце колотится, в дичайшей панике подступая к горлу. По венам бьет резкими толчками. В ушах одуряюще шумит. Кожные барьеры плавит. А мышцы сводит острая лихорадочная тряска.

Чувствую себя живой стихией. Первозданной, мятежной и угрожающей.

Взрыв неизбежен.

Сегодня так много было сказано про степени и уровни, но никто, даже мы сами, не знал, что нас охватит столь тяжелая, высшая стадия взаимного безумия. Это чистая агония страсти, стремительно переходящая в апогей. Этот апогей устраивает фейерверк из наших нервов, воспламеняя каждый из них и с азартом отправляя ввысь. Абсолютно, блядь, каждый.

Мы шманаем вещи, пытаясь, не разлепляясь, раздеть друг друга. Я, вопреки неровной дрожи в пальцах, кое-как справляюсь с пуговицами на рубашке Егора. Шлепнув его по прессу, чтобы поджал и без того сухие мышцы, силой вытаскиваю ткань из-под ремня и суматошно скидываю с крутых плеч.

Дальше дело не идет, потому как у Нечаева руки подняты. Они за моей спиной – сражаются с молнией, без конца дергая заевший бегунок. В этот самый момент раздается жуткий треск кружева, и меня от понимания, что Егор тупо вырвал его, испоганив мое великолепнейшее платье – платье, которое я хотела сохранить как часть нашей истории! – бьет ебучий нерв.