Разводиться запрещено (СИ) - Тодорова Елена - Страница 116

– Базаришь в долг, – хриплю, кусая улыбающиеся и без конца тыкающееся в меня губы.

– По-моему, я у тебя давно набрала… Сознательно, кстати. На пожизненное.

– Давай, давай… – чащу из-за одышки рвано. – Еще одна провокация, и прям тут на стол тебя кину. Трахну под аплодисменты толпы. Чем не «горько?» По-моему, даже круче.

– Внушительно!

– Полноценная консумация.

– Ну ты… – шелестит столь же задушенно. И тоже кусается. Я, естественно, в ответ. Увлеченно грыземся. С применением языка и нанесением тяжких телесных. – Варвар! Всегда это знала! – отбивает бойко.

А сама уже у меня на коленях. Давит на член.

Смеюсь, чисто чтобы вывезти эту реальность. Потому как умом – а точнее, в своих мутных фантазиях – я уже глубоко внутри нее.

– Ты тоже не пай-девочка… Воин же. Кесарю – кесарево.

– Бриллиантовый мэтч[2]!

– Железно.

– Все так смотрят… Даже сейчас… Не верят нам… Не верят, что война закончена вот так! – бомбит, поглядывая по сторонам. И хохочет вовсю. – Я твоя, Нечаев? Правда?

– Правда.

Эта правда перво-наперво вспыхивает, разлиновывая грудь, а уже после покидает ее в виде слов.

– Наконец-то я почувствую твою «баллистику» внутри себя! Наконец-то она внутри меня взорвется! Это будет самый масштабный выброс! Атомный! Он окончательно меня переплавит. После термоядерного синтеза мы станем одним целым физически! И это уже навсегда! Наша личная техногенная катастрофа! Мы ведь не струсим, правда, Нечаев? Никаких преград не будет? Никаких протоколов безопасности? – «орет» мне в ухо сбитым шепотом.

– Да.

Трясет, блядь. Дыхание со свистом.

Но, ясен хер, я понимаю, о чем конкретно договариваемся.

Без защиты в нее?

Блядь, да. Тысячу раз да.

Между нами столько всего намешано… Никакой Хуй Ван Дзен Дуй не разберется. Мы от всех практик по куску урвали. Я точно знаю, что люблю Агу так, как никого и никогда не полюблю. Это невозможно. Она реально часть меня. Большая часть.

– Госпожа Нечаева! – нарушает нашу идиллию бодрый голос Яббарова.

Остальные Драконы улюлюкают. Шпана, блядь. Желторотики.

– Чего вам? – фыркает Ага, неохотно поворачиваясь.

Ябар, да и все остальные, все еще охреневая, курсируют взглядами от ее припухших губ к моей расстегнутой рубашке.

– Не, ну правда… Это не гон? Вы реально вместе? – блеет чудо-друг, краснея. – Верховный и Немезида… Да вас в одной комнате нельзя оставить – чревато взрывом! А вы вдруг и на одну фамилию присягнули! Еще и повенчались! Вы хоть отстреливаете, что это теперь не разорвать?

– А мы и не собираемся, – отрезает Ага.

Я усмехаюсь.

– Мелкая… – пыхтит Ябар, пытаясь коснуться костяшками лица Немезиды. Я не позволяю. Перехватываю и жестко отвожу его наглую лапу. – Ну вы и лютые, конечно… Слов нет, – ухмыляется на мою реакцию. – Если уж Верховный с Немезидой закусились на всю жизнь, то мир, короче, официально того… Ладно, Нечаевы, снимаю шляпу. Налейте мне кто-нибудь выпить. Быстро, – командует, закрывая глаза и сжимая пальцами переносицу. – Надо переварить.

– Ты весь день перевариваешь! – ржет Рацкевич.

А Набиев бубнит:

– Накидался уже.

– Снова! – орет Пахомыч и тоже гогочет.

Пима косится в сторону неустанно бдящих после вчерашнего за ним предков. Мандражирует, но один хер наполняет стопки. Еще и тост вызывается говорить.

– Первая самочка маразуха, с которой началась эра динозавров, тоже была мелкой. Маленькой, как кошка. Но при этом быстрой, как гоночный болид, и настолько успешной, что ее потомки по итогу захватили мир. Я к чему? Плодитесь и размножайтесь, Нечаевы! Побольше детей вам!

Естественно, мы все срываемся на хохот. Даже Немезида. Благодарим, но ржем.

– Метафора, конечно, сильная, базару ноль, – врубается неожиданно возникший рядом отец. – За такое грех не выпить, – заключает под одобрительный гул пацанов, которые тут же опрокидывают стопки. – Но вы с этой армией, которая захватит мир, – обращается к нам с Агой, – уж как-нибудь повремените до окончания учебы, окей?

Мы слаженно киваем и в один голос обещаем:

– Конечно.

Папа подмигивает, похлопывает Пиму по плечу и идет к своему столу.

В этот момент как раз все возвращаются. Рассаживаются, когда Яббаров заряжает:

– Не, ну раз присягнули… Надо закрепить по канону! Горько Нечаевым, блядь! Да так, чтоб стекла задрожали!

Исполняем. Сначала они дрожат от хора гостей, а потом – от выданных нами в процессе поцелуя килотонн убойной энергии.

– Они реально целуются… – шепчется кто-то из бывшей школоты.

– Ага, смачно…

– Как одержимые!

– Я вам говорила, что неоднократно видела Нечаева у подъезда Филатовых… А потом без штанов у Агнии в блоге! А вы не верили!

– Во дают!

– До слез! Реально! Столько воевали… Красивая история!

– И пара красивая!

Отрываю себя с мясом. Воздуха в легких ноль. Стояк такой, что молния на брюках трещит. Хорошо, что в распоряжении метры ткани – прикрываюсь тем самым кружевом. Винт в солнечном сплетении сделал еще пару оборотов и окончательно связал все нервы в узел. На этих муках так штормит, что перед глазами плывут радужные блики. Еще немного, и я реально уложу жену на праздничный стол, забив на всех родственников.

И родственники, несмотря на фату, которая меня прикрывает, походу, все понимают. Чисто по глазам. Папа фиксирует меня суровым взглядом. Но есть в этом взгляде и усмешка, и понимание. На этой смеси строгость отца всегда вызывала уважение и стремление не подвести, а это сильнее страха.

Моя рожа пылает, как факел. И один хер я смеюсь с пацанами и собственнически обнимаю свою прекрасную Немезиду.

Счастлив же! Как не ржать? Никак!

Пользуясь свободным танцполом, утаскиваю Агу танцевать.

Ведущий тем временем делает ветер, виляя между рядами и пристраиваясь с микрофоном у стола самых близких. Агиных родаков раструсил до этого, теперь к моим пристает.

– Роман Константинович, мое уважение! Четыре сына – вот это понт! Капитал!

Батя медленно растекается в ухмылке.

– Значит, на понтах все-таки… – протягивает, находя каждого из нас с братьями взглядом. Ага уже у меня в руках вертится. Бодя, гаденыш, снимает нас на камеру. Ян и Илюха за своим столом поднимают стопки, салютуя отцу. – Ну что ж, – перехватывает микрофон поудобнее, – детьми, я думаю, не грех и понтануться. Тем более что горд каждым из них. Пацаны – мощный тыл. Но без девчонок этот тыл не имеет такой непробиваемой цельности. Они латают и скрепляют. Они дают рост. Поэтому я рад, что в нашу семью вошли сразу две дочки. Жду еще две, как иначе, – хохмит, подмигивая внимающей мине Илюхи и перекошенной физиономии Боди. Зал ржет. Отец же переводит свой тяжелый и, несомненно, пронзительный взгляд на меня и продолжает: – А виновникам сегодняшнего торжества я желаю самой большой выдержки. Егор, быть Верховным среди пацанов – это, конечно, круто. Но стать главой собственной семьи – это уровень на порядок серьезнее. Это и вызов самому себе, и испытание на прочность, и высшая привилегия. Семья – это якорь. Иногда он тянет все силы, не без этого. Но и заземляет, когда мир штормит, тоже он. Семья – твоя главная ответственность отныне и навсегда, сын. Будь мудрым и крепким.

Мы давно не танцуем. Я киваю и с трудом перевожу дыхание. В груди, блядь, бренчит.

У папы же голос заметно меняется, сливаясь в мягкую вибрацию, когда, заканчивая речь, обращается к моей жене:

– Агния, дочка… Любите друг друга так, чтобы все проблемы с любовью решались. Поддерживайте в любом вопросе и плотно рука об руку стойте. Не «сам», не «сама». Теперь только «сами». Вместе.

Зал взрывается бурными аплодисментами.

Ага прижимается ко мне ближе, и я чувствую, как ее плечи подрагивают. А в глазах вижу слезы благодарности.

– Милана Андреевна, а вы что скажете? – ведущий по горячему атакует маму. – Воспитать четверых сыновей – это о-го-го! И я не про количество. Я про качество.