Первая любовь офицера (СИ) - Нестерова Рита - Страница 21

Он хмурился, грыз ручку, ворчал, что нормальным людям эти задачи в жизни вообще не пригодятся, а я сидела рядом и объясняла ему одно и то же уже третий раз. В какой-то момент он поднял на меня глаза и выдал:

— Вот если я стану спортсменом, мне это зачем?

— Чтобы считать свои деньги, когда станешь великим спортсменом.

— Для этого калькулятор есть.

— А если телефон сядет?

— Тогда у меня будет помощник.

— Богато живешь уже в мечтах.

Он улыбнулся, и я снова увидела Сашу. Так ясно, что даже слова застряли. Та же искра в глазах. Та же манера отвечать быстро, с вызовом, будто весь мир для него большая площадка для спора.

Я вдруг представила, как Саша сидел бы сейчас напротив, забирал у него тетрадь, ворчал бы, что мужчина должен уметь считать хотя бы сдачу и расстояние до цели, Даня бы огрызался, они бы сцепились из-за какой-нибудь ерунды, а я стояла бы у плиты и ругалась на обоих.

Такая обычная картинка. До боли обычная. И именно этим убила. Потому что у нас этого не было. Ни одного такого вечера. Ни одного ужина втроем. Ни одного урока с отцом. Ни одного разговора после тренировки, где Саша мог бы похлопать его по плечу и сказать: “Нормально, парень, держишься”. Ничего.

Меня это накрыло так резко, что я отвернулась к окну.

За стеклом уже темнело, в кухне отражалась лампа, рядом шуршал тетрадью Даня, и все было так просто, так по-домашнему, что сердце заболело еще сильнее.

Я ведь правда справилась. Подняла его. Работала. Тащила. Покупала форму, оплачивала школу, лечила, кормила, утешала, радовалась его победам.

Но почему-то именно сейчас впервые за много лет мне стало больно от того, что я делала это одна. Не потому что не смогла. Смогла.

А потому что где-то в параллельной жизни рядом мог быть его отец. Мог видеть, как сын растет. Мог спорить с ним, гордиться им, ругать его за разбросанные вещи. Мог. И вот это “мог” стало самым гадким словом вечера.

— Мам, ты плачешь? — вдруг спросил Даня.

Я моргнула и быстро провела пальцем под глазом.

— Нет. Просто устала.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что часто устаю.

Ой…

Он помолчал, потом вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь своей.

— Мам, все будет нормально.

Я посмотрела на его руку поверх моей и чуть не разрыдалась сильнее. Ребенок. Мой ребенок опять утешает меня. Да сколько же можно? Когда уже я начну давать ему только радость, а не эти взрослые тяжести, которые он считывает без слов?

— Конечно будет, — ответила я и сжала его пальцы. — У нас с тобой всегда все будет нормально.

— И с Марсом.

— И с этим шерстяным террористом тоже.

Кот как раз вылез из-под стула, будто понял, что обсуждают его величество, и залез Дане на колени.

Сын засмеялся, я тоже улыбнулась. На несколько минут кухня снова стала просто кухней. Без Шарапова. Без Валеры. Без старых тайн.

Даня дописал задания, я проверила, Марс лег прямо на учебник, и сын торжественно объявил, что кот против математики, а значит, природа на его стороне.

Позже Даня ушел в душ, потом еще что-то собирал к школе, а я ходила по квартире и пыталась собрать себя.

В спальне до сих пор стоял пакет с вещами Валеры. Я посмотрела на него и ощутила пустоту вместо привычной злости. Потом надо будет выставить. Потом надо будет решать развод, документы, школу, разговоры, черт знает что еще.

А сейчас сил хватало только на то, чтобы выключить лишний свет и налить себе чай.

Я зашла к Дане, когда он уже лежал в кровати, укрытый по плечи, с Марсом в ногах. Он сонно посмотрел на меня.

— Мам.

— Что?

— Этот дядя Саша… он хороший?

Я застыла у двери. Вот так просто. Один вопрос — и все внутри снова встало на дыбы.

— Не знаю, сынок, — сказала я после паузы. — Когда-то я думала, что да.

— А сейчас?

Я подошла, села на край кровати, поправила ему одеяло.

— А сейчас я разбираюсь.

Даня кивнул, будто принял ответ, хотя я видела, что в голове у него вопросов стало только больше.

Я наклонилась, поцеловала его в лоб, задержалась рядом на секунду.

— Спи. Завтра рано вставать.

— Угу. Мам?

— Ммм?

— Ты только грустной долго не будь.

Вот тут я уже вообще чуть не развалилась.

— Постараюсь, — прошептала я и быстро вышла, пока он не увидел мои глаза.

Глава 24.

* Александр *

Я уехал от ее дома не сразу. Сел в машину, захлопнул дверь, положил руки на руль и несколько минут тупо смотрел перед собой, хотя двор уже давно плыл перед глазами мутным пятном.

У подъезда еще секунду назад стояли Люба и мальчишка.

Данил. Мой сын.

Это слово никак не хотело становиться просто словом.

Оно будто вставало поперек горла, давило, жгло, выворачивало все внутри.

Сын. Одиннадцать лет.

Одиннадцать лет пацан жил где-то рядом, в этом же городе, ходил в школу, тренировался, болел, смеялся, злился, рос, становился похожим на меня, а я ничего не знал.

Ничего. Даже его имени до недавнего времени не знал.

Я смотрел, как он пожал мне руку, серьезный такой, с прямым взглядом, и у меня в груди что-то рвануло так, что я едва не схватил его и не прижал к себе прямо там, посреди двора.

Но нельзя было. Люба стояла рядом вся натянутая, с этим своим лицом “только попробуй”, а мальчишка еще не знал, кто я ему.

Для него я был каким-то Сашей, маминым старым знакомым, мужиком, который помог с машиной.

Не отцом. Не папой. Не тем, кто должен был быть рядом с первого дня. И это слово “должен” било по голове сильнее любой кувалды по наковальне.

Я все-таки завел машину и выехал со двора, но ехал как на злости, на одном упрямстве, потому что внутри уже поднималось такое, что оставаться рядом с Любой было опасно.

Я мог сорваться. Мог начать требовать, давить, говорить лишнее при сыне, а я дал ей слово.

При нем ничего. Без нее ничего. Все через нее.

Только вот в голове у меня уже стоял другой адрес. Мать. Я ехал к ней снова и чувствовал, как пальцы сами сжимаются на руле, как челюсть болит от того, что я стискиваю зубы.

Она знала. Она, мать ее, знала.

Не просто где-то что-то слышала, не просто ошиблась, не просто решила “потом поговорим”.

Она знала, что Любка была беременна. Она знала, что у меня есть ребенок. Она знала, что я живу все эти годы с мыслью, будто меня выкинули из жизни, будто Люба сама ушла, будто я ей стал не нужен.

И молчала.

Смотрела мне в глаза на праздники, на дни рождения, на свои жалкие чаепития, спрашивала, почему я такой злой, почему не женюсь, почему ни с кем не складывается, почему в доме пусто, и молчала.

Вынуждала завести семью и такой плохой опыт был. Плохой опыт, по ее наводке.

Вот это меня добивало больше всего. Не сама ложь даже. А то, что она смотрела, как я живу, и молчала.

К ее дому я подъехал уже в таком состоянии, что охранник во дворе, кажется, даже здороваться передумал.

Я вышел из машины, хлопнул дверью, поднялся на этаж, открыл дверь своим ключом и сразу услышал с кухни ее голос.

Она говорила по телефону, привычно, немного жалобно, как умела, когда хотела казаться слабой и несчастной.

Я остановился в коридоре на секунду и вдруг понял, что ненавижу этот голос.

Раньше он раздражал, давил, доставал, но я терпел, потому что мать. Потому что семья. Потому что она одна, отец давно умер, потому что я, как последний идиот, все равно считал себя обязанным.

А сейчас этот голос резанул по нервам так, что захотелось разбить что-нибудь об стену. Я прошел на кухню, даже обувь не снял.

Она подняла голову, увидела меня и тут же побледнела. Телефон медленно опустила на стол, не завершив разговор. И я уже по ее лицу понял: она знает, зачем я пришел.

— Сашенька… — начала она.

— Не называй меня так, — сказал я, и сам услышал, насколько глухо это вышло. Не крик. Пока нет. Хуже. Когда внутри уже настолько много злости, что голос садится сам.