Первая любовь офицера (СИ) - Нестерова Рита - Страница 22

Она заморгала, пальцы сжали край стола. На ней был домашний костюм, аккуратная укладка, чашка чая рядом, какие-то печенья на блюдце. Все у нее было как всегда. Чисто. Прилично. Правильно.

Ага. Картина маслом.

Только у меня перед глазами стоял не этот ее порядок, а Данил у подъезда. Его глаза. Его рука в моей. Его короткое “здравствуйте”.

Мой сын поздоровался со мной как с дядей с улицы. А моя мать сидела тут с печеньем, трапезничает все.

— Ты его видел? — спросила она вдруг, и этим подписала себе приговор окончательно.

Я медленно поставил ключи на стол. Слишком аккуратно. Специально, наверное, чтобы не швырнуть их ей в ноги.

— Видел.

Она прикрыла глаза, будто ей стало плохо.

— Саша, я…

— Молчи, — оборвал я. — Пока молчи. Потому что если ты сейчас начнешь это свое “я хотела как лучше”, я не знаю, что сделаю.

Она резко подняла на меня взгляд.

— Я действительно хотела как лучше.

И вот тут меня прорвало.

— Для кого?! — рявкнул я так, что она вздрогнула. — Для кого лучше, мать? Для меня? Для Любы? Для моего сына? Для того мальчишки, который одиннадцать лет жил без отца? Для кого ты лучше делала?!

— Она тебе была не пара, — выпалила мать, вцепившись в свою старую фразу, как в спасательный круг. — Я тебе тогда говорила. Говорила! Она не подходила тебе. Девчонка с характером, без положения, без понимания, что такое служба, семья офицера, ответственность. Она бы тебе жизнь перекосила.

Я даже засмеялся. Коротко, зло, без капли веселья.

— Не пара, — повторил я. — Опять. Ты всю жизнь одно и то же твердишь. Не пара. Не та. Не из тех. Не подходит. Да кто ты такая, чтобы решать, кто мне пара, а кто нет?

— Я твоя мать!

— Ты мать? — я шагнул к столу, и она отшатнулась на стуле. — Мать не крадет у сына ребенка. Мать не врет ему в лицо одиннадцать лет. Мать не делает из его жизни кладбище, а потом не пьет чай и не говорит про “не пара”. Ты ведь сама, как ты говоришь мать. А оставила женщину без поддержки. Представь моему отцу обо мне бы так же не сказали?

Глава 25.

* Александр *

Она начала плакать. Так типо нервно, с этим своим тонким всхлипом, который раньше иногда меня останавливал. Сейчас нет.

Сейчас каждое ее всхлипывание только сильнее раскручивало злость. Потому что я уже видел, как она будет играть: слезы, сердце, давление, “я старая женщина”, “я все для тебя”.

Сколько раз это было. Сколько лет я под это молчал.

— Ты ничего не понимаешь, — проговорила она сквозь слезы. — Ты тогда был молодым. У тебя карьера начиналась. Тебя ждали назначения, море, люди. А она беременная. Она бы тебя привязала. Ты бы все бросил.

— Да! — заорал я. — Бросил бы! Если надо было — бросил бы! Или перестроил бы. Или нашел бы выход. Это была моя жизнь, слышишь? Моя. Не твоя. Не твой штаб, не твой чертов план на мое будущее. Моя женщина. Мой ребенок. Мое решение.

— Ты бы потом пожалел.

— Я жалею сейчас! — ударил я ладонью по столу так, что чашка дернулась, чай плеснул на скатерть. — Сейчас, мама! Сегодня! Вчера! Все эти годы! Я всю жизнь жил как выжженный, потому что думал, что Люба меня бросила. Ты хоть понимаешь это? Я жил с мыслью, что она сама ушла. Что не дождалась. Что выбрала кого-то другого. Я каждую женщину после нее сравнивал с ней и злился, потому что ни одна не была ею. Я домой приходил и не понимал, зачем мне этот дом. На службу уходил и радовался, что там хотя бы думать некогда. Я пил, дрался, срывался, лез в море, в риск, в работу, куда угодно, лишь бы не помнить. А ты знала. Ты все знала… как твой ребенок страдает.

Она прикрыла рот рукой. Слезы текли по лицу, но мне уже было все равно. Я хотел, чтобы она слышала. Каждое слово. Пусть хоть сейчас поймет, что натворила. Пусть ей станет так же больно, как мне, когда я смотрел сегодня на сына и понимал, что незнаком ему.

— Я же тебе письмо передала, — прошептала она.

Я застыл.

— Какое письмо?

Она дернула плечом, словно сама испугалась того, что сказала.

— То письмо. От нее. Где она писала, что устала ждать, что ей такая жизнь не нужна, что она хочет строить свое будущее без тебя.

— Она ничего не писала, — сказал я медленно. — Я спросил ее. В глаза спросил. Она ничего не писала.

Мать поджала губы.

— Она могла соврать.

— Она могла? — я наклонился к ней через стол. — А ты, значит, святая? Ты, которая скрыла от меня сына, сейчас мне будешь рассказывать, кто мог соврать?

— Я не хотела, чтобы ты разрушил свою судьбу.

— Ты ее разрушила, — сказал я. — Ты. Своими руками. Ты вырвала у меня Любку, сына, нормальную жизнь. И знаешь, что самое поганое? Ты еще сделала так, чтобы я ненавидел ее. Чтобы не искал. Чтобы гордость моя встала поперек горла. Ты прекрасно знала, куда бить. Знала, какой я. Знала, что если мне подсунуть письмо, где она сама отказывается, я не пойду унижаться. Не буду бегать. Не буду просить. Ты знала меня лучше всех и этим воспользовалась.

Она резко поднялась.

— А что мне оставалось? Смотреть, как ты губишь себя рядом с этой девчонкой?

— Я любил ее!

— Любовь проходит.

— У меня не прошла! — крикнул я ей в лицо. — Не прошла, мама. Слышишь? Не прошла. Я сегодня увидел ее и понял, что все эти годы просто себя обманывал. Я думал, что переболел, что выжег, что забыл. А ни хрена. Она стоит у подъезда, вся злая, уставшая, с пакетом в руке, и я опять хочу к ней. Сразу. Как тогда. И рядом стоит мой сын. Мой. С моими глазами. С ее упрямством. И он мне руку жмет как незнакомому мужику. Ты понимаешь, что ты сделала?

Она опустилась обратно на стул, будто ноги отказали.

— Я думала, потом… может быть… когда-нибудь…

— Когда-нибудь? — я выдохнул, и меня даже качнуло от ярости. — Когда ему сколько будет? Двадцать? Тридцать? Когда я помру? Когда ты помрешь? Когда-нибудь она решила. Одиннадцать лет, мама. Одиннадцать лет он рос без меня. Одиннадцать лет Люба одна тащила то, что мы должны были тащить вместе. Она, может, ночами не спала, болела, работала, считала деньги, водила его на тренировки, в школу. А я где был? В море. На службе. С пустотой в башке. С твоим письмом, которого, выходит, могло вообще не быть. Ты хоть понимаешь, что если это письмо не она написала, то ты не просто соврала. Ты нас похоронила живыми.

— Не говори так, — прошептала мать.

— А как говорить? Аккуратно? Чтобы тебе легче было? Нет. Не будет легче. Ты хотела контролировать мою жизнь — получи. Вот она, моя жизнь. Мне тридцать семь. Женат был — развелся. Семьи нет. Дома нет. Счастья нет. Женщины, которую любил, нет рядом. Сын вырос без меня. Зато карьера, да? Зато погоны. Зато тебе было удобно рассказывать знакомым, какой у тебя сын офицер. Поздравляю. Выиграла.

Она плакала уже открыто, плечи дрожали, лицо стало старым, растерянным. И где-то глубоко внутри привычная часть меня дернулась: пожалей, остановись, это же мать. Но я задавил это. Потому что сколько можно? Сколько можно жалеть человека, который не пожалел ни меня, ни Любу, ни ребенка?

— Ты не понимаешь, каково быть матерью, — выдохнула она. — Я хотела защитить тебя.

Я посмотрел на нее и вдруг стало тихо внутри. Не легче. Нет. Просто злость на секунду стала холодной.

— Теперь понимаю, — сказал я. — У меня есть сын.

Она подняла голову.

— Саша…

— И вот я смотрю на него и думаю: если когда-нибудь он полюбит женщину, если у него будет ребенок, если он придет ко мне со своей жизнью, я лучше себе язык откушу, чем полезу решать вместо него. Потому что ребенок — это не вещь, которую можно спрятать в шкаф, пока “не время”. Любовь — не мебель, которую можно переставить, чтобы интерьер лучше смотрелся. Ты сделала не защиту. Ты сделала подлость. Большую, грязную, мерзкую подлость.

Она закрыла лицо руками.

— Я боялась потерять тебя.

— И потеряла, — сказал я.

Она замерла.