Проект "Будущее". Дилогия (СИ) - Федин Андрей - Страница 27

Ужинали мы вчетвером — я уступил Наде своё место, разместился рядом с Ромкой на принесённом из комнаты брата стуле. При Ромке мы о делах КГБ не говорили. Зато обсудили бытовые вопросы. Дед заявил, что не стеснит «молодожёнов». Сказал, что уступит Наде свой диван. Не покусился на мою раскладушку. Сообщил, что попросится на ночёвку к соседям. Вера Полушкина сейчас проживала вдвоём с дочерью в двухкомнатной квартире — спальное место «для старика» на одну-две ночи у неё точно найдётся. Ромка с расспросами к нам не приставал (как и всегда), но наши застольные разговоры он внимательно выслушал.

За чашкой чая я сообщил деду Жене о том, как восприняли Надино появление мои красношахтинские друзья. Поставил деда в известность, какую легенду я выдал относительно своей женитьбы Володину и Мельникову. Дед её в общем одобрил. Ему лишь не понравился тот момент в моей истории, в котором Надин папа-генерал застал меня в постели со своей дочерью. Дед пожурил меня за такое «некрасивое враньё». Сказал, что я должен был придумать «что-то поприличнее». Надя при этом никакого недовольства моим «некрасивым враньём» не высказала, словно эта «постельная» история её не касалась.

После ужина мы с дедом освободили полки в одном из платяных шкафов — для Надиной одежды. Я держал в руках мешки, куда дед заталкивал свои вещи. Я обратил внимание, что дед Женя прятал в мешки только свою одежду (которую, якобы, всё равно не носил) — бабушкины вещи так и остались на полках. Со стороны такой поступок деда Жени выглядел странным. Но деду я об этом не сказал. За те шесть лет, которые прожил в одиночестве после смерти жены, я тоже не избавился ни от одной её вещи. Сам перед собой оправдывал тогда своё поведение тем, что ленивый, и что места в моих шкафах было предостаточно.

Мешки с одеждой мы сложили у стены рядом с пианино. Дед Женя пообещал, что отнесёт их в сарай, если нам они «будут мешать». Затем мы переместили на шкаф доживавшие свой век старые пластинки — те, которые дед Женя убрал из своей «выставочной» коллекции и хранил на полке в платяном шкафу. Проделали это, опять же, вдвоём: Надю дед к разбору «барахла» не подпустил. Всё это мы проделали под пение Майи Кристалинской. Радиола приятным голосом певицы потребовала: «Ходите чаще в гости к старикам…» Дед Женя собственноручно протёр опустевшие полки шкафа влажной тряпкой.

— Вот и всё, внучка, — сказал он. — Раскладывай тут свои вещи. Нечего хранить их в чемоданах. Будь как дома. Не стесняйся. А если вдруг места не хватит… мы что-нибудь придумаем.

Я усмехнулся. Потому что почти вся моя привезённая из Москвы одежда по-прежнему лежала в сумках.

Дед Женя, поправил лямки майки и сказал:

— Занимайся, внучка. Мы с Саньком не будем тебе мешать. На кухне пока посидим. Опрокинем по полтинничку перед сном. Да и потолкуем о наших, о стариковских делах.

«…О, как нам будет память нелегка, — пропела Красталинская, — об этих днях, плывущих и летящих…»

— Иди на кухню, Санёк, — сказал Евгений Викторович. — Не мешай Наденьке. Дай ей привыкнуть к нашей медвежьей берлоге. Не смущай её. Наденька тут и без тебя управится.

«…Ходите чаще в гости к старикам, — повторила певица, — поверьте мне, ходите чаще».

В очередном «полтинничке» перед сном я надобности не испытывал. Но хотел поговорить с дедом о его походе к родителям Лидочки Папиной. Поэтому безропотно проследовал на кухню. Не прихватил с собой бутылку из холодильника, а поставил на плиту уже поостывший чайник и зажёг на конфорке газ. Невольно улыбнулся: вспомнил, как дед Женя заботливо суетился вокруг сотрудницы Девятого отдела КГБ СССР — словно я действительно привёз из Москвы жену. Подумал о том, что Надя с распоряжениями моего деда не спорила, точно считала его своим начальником. В присутствии деда Жени московская гостья вела себя предельно скромно — она отыгрывала не роль суровой телохранительницы, а изображала прилежную и послушную невестку.

Вода в чайнике зашумела, когда на кухню явился Евгений Викторович. Он прикрыл за собой дверь — звучавшая в его комнате музыка стала тише. Я отметил, что дед принёс с собой не бутылку, а чёрный конверт для фотобумаги. Он прошёл на своё место у окна, скрипнул табуретом. Я погрохотал чашками — после «Московской особой» слегка утратил ловкость, вёл себя почти как слон в посудной лавке. Дед от чая не отказался. Он положил конверт с фотографиями на столешницу, накрыл её ладонью. Дед Женя понаблюдал за моими действиями: будто бы выжидал, пока я угомонюсь и присяду за стол. На улице за окном уже вечерело. Солнечного света стало меньше, птичьи голоса звучали тревожно. Я поставил перед дедом чашку с чаем, занял место напротив него.

Сказал:

— Рассказывай, дед. Как всё прошло? У Папиных.

— Нормально прошло, — сказал Евгений Викторович.

Он вынул из конверта фотографии, порылся в этой пачке и протянул одно из фото мне.

— Узнаёшь? — спросил дед Женя.

Глянцевая поверхность фотографии блеснула в свете горевшей под потолком лампы.

Я взглянул на фотокопию портрета, выполненного моим младшим братом.

Кивнул и ответил:

— Узнаю.

— Это твой дружок Данил Мельников, — сказал дед Женя.

— Только здесь он на себя не очень похож, потому что не рыжий, — уточнил я.

— Санёк. Это один из Ромкиных рисунков. Из «запретной» папки.

Евгений Викторович положил фотографию на стол, сдвинул её в мою сторону. Даня на портрете улыбался. Мне показалось, что он выглядел счастливым и беззаботным; или пьяным.

— Я это уже понял, дед. Какую дату Ромка на ней поставил?

Я прижал ладонь к тёплой чашке.

Дед Женя склонился над столом и ткнул пальцем в угол фотографии.

— Двадцать шестое сентября, — сказал он. — Этого года. Послезавтра.

Я поднял взгляд на деда и переспросил:

— Воскресенье?

Евгений Викторович кивнул.

— Я сразу твоего Мельникова узнал. Ещё весной, когда увидел этот портрет. Видел Данила в прошлом году. Да и этим летом он примелькался у меня в квартире — я понял, что не ошибся. Тебе я, понятное дело, не говорил. Да и что толку, если бы сказал? Как бы объяснил? Да и зачем? Сам бы разобрался. Наверное. Теперь — другое дело.

Дед Женя постучал по фотографии кончиком пальца.

— Знаешь, что с ним случится? — спросил он.

— Знаю, дед. Даня умрёт. Точнее, умер тогда: в прошлый раз.

— Значит… я его не спас?

Я покачал головой.

— Не спас, дед. Как и Лидочку Папину — тогда.

Дед Женя взял в руки чашку, заглянул в неё — будто бы в поисках ответа на появившиеся у него вопросы. Я снова посмотрел на портрет Мельникова. Подумал о том, что без рыжего оттенка на лице и в волосах Даня выглядел непривычно.

— Дед, я не знаю, почему ты не спас Лидочку — тогда, в прошлый раз. Хотя я не сомневаюсь, что ты попытался её уберечь. Но спасти Мельниковым у тебя точно не было шанса. Что бы ты на воскресенье ни запланировал.

Я посмотрел деду Жене в глаза.

— Вряд ли бы ты, дед, его уберёг.

— Почему?

— Потому что Даня должен умереть уже следующей ночью, — ответил я. — Понимаешь, дед? После завтрашнего концерта. Фактически, Ромка не ошибся с датой: это будет уже воскресенье. Но…

Я развёл руками.

— В воскресенье утром будет уже поздно.

Евгений Викторович вскинул руку: пригладил волосы у себя на голове. Я вспомнил, что чуть больше часа назад на его месте сидел Мельников. Тот тоже часто поглаживал свою шевелюру; только не седую, а будто бы ржавую.

— Такое мне даже в голову не пришло, — признался дед Женя. — А ведь и правда… воскресенье начнётся уже после полуночи. Старый я стал, Санёк. Физически старый. Плохо соображаю уже.

Дед Женя покачал головой.

— Лидочку бы я без твоей помощи не спас. И этого твоего… Данила тоже. Как и Ваську Полушкина — тогда, в апреле.

— Свой лимит спасений ты в этой жизни перевыполнил, дед, — сообщил я. — Вот эти все смерти…

Я указал рукой на стопку фотографий.

— … Они уже не из твоего будущего.