КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 8

Между тем философическое лежание постепенно проясняло мысли в моей голове. И чего это я такую дурь в ум взял — замёрзнуть? Я истерическая барышня, что ли? Родители меня растили, преподаватели сколько старались, воинскую науку вдалбливая — и всё коту под хвост? Ну уж нет уж!

Я с ворчанием уселся на задницу, таращась уже не в небо, а на присыпанный снегом белеющий лёд реки. Задумчиво зачерпнул лапой снег, пожевал. Эх, чайку́бы сейчас! И пожрать бы чего-нибудь горячего, раз уж помирать передумал. А то тот кабанчик, которого четыре дня назад удалось по чистой случайности с лёжки поднять и капитально им пообедать, кажется, давно и безвозвратно растворился в недрах меня. Нет, белые медведи, конечно, приспособлены к долгим голодовкам, но я ведь и человек тоже…

Что же касается моей судьбинушки, тут разговор короткий. Хватит выделываться. Раз уж я такое говно, семью не буду позорить. Надо контракт брать. Мало ли казаков, в магии слабо одарённых⁈ Да вот хоть бы деда Лёшу взять. Герой! Что мне мешает на вербовочный пункт заявиться? Пойду служить Отечеству. А вот когда хоть один наградной… ну ладно, хоть отличительный знак появится — вот тогда можно будет и весточку о себе дать. Жив-здоров, мол, не волнуйтесь за сына.

На этой бодрой ноте я вышел на лёд Илима и потрусил вверх по течению. Насколько я помнил карту, где-то не далее чем в сутках пути должно быть большое село. Среднеилимское, кажись. По-любому, там вербовщики есть. Или хоть сельская управа, подскажут, куда обращаться.

ВЗБОДРИТЬСЯ!

Я бежал, игнорируя урчание пустого желудка, и чем дальше, тем больше преисполнялся бодрости. Главное, я думаю, собственной фамилией не представляться. Тут же как? Как только слышат фамилию Коршунов, так изволь соответствовать! И сразу такие стандарты, это же караул просто. А если не Коршунов, а, скажем, обыкновенный какой-нибудь Иванов? Или Сидоров, а?

Я приценился к звучанию фамилий и понял, что как-то плохо они примеряются на меня. Не звучат не то что родными, а даже двоюродными. Да и не буду я на них с лёгкостью реагировать, вот в чём печаль! Привычки-то нет. А вот если что-то похожее на родное, чтоб на первые звуки подсознание сразу откликалось… Кор… Кор… Коровин? Как-то нет… Кориандров? Не, замудрёно что-то. Кораллов? Королёв? Ну-у, куда понесло, царь-царевич-король-королевич! Что-то попроще надо. Корнев? Кормильцев? Кормушкин? Коркин?.. О, Коркин! Аркашка Коркин, никто и не заподозрит даже, что герцогский сын.

Коркиным я под любой контракт подписаться могу. А чего? Я хоть и калечный медведь, но в лесу как дома. Казак карлукский я, или где? Так-то я могу выжить вообще где угодно. И в песках, и в лесу, и в горах. Да даже в джунглях! Папаня с дядь Иваном меня с собой и в Индию таскали, и к инкам, дипломатию устанавливать. Дипломатии было мало, а времени свободного — много. И ученик — я один. Вот они на мне оторвались! Как будто в спецназ готовили, даром, что мне тогда тринадцать да четырнадцать лет было. Зато теперь хучь где не пропаду. И по-простецки, без политесов, разговаривать могу. Даром ли у меня цельный паровоз деревенской родни!

Река местами бугрилась снежными наносами, словно волнами, привнося почему-то разнообразие в мои мысли.

Вот, к примеру. Оно конечно, по Коршуновским меркам я — некондиция. Да? А по другим всяким? Поди, мишек, даже таких небольших, на фронтах ценить должны? Опять же, чего уж себе-то врать — в технике я хорошо шарю, механиком вполне могу быть. Стрельба на твёрдую пятёрку, пусть и без плюса, но тем не менее. В рукопашке кое-что по сравнению с рядовым бойцом изобразить могу. Эвон сколь ценных способностей! Батяня-то в первый контракт, небось, вовсе не с таким багажом начинал, и то… Так, отставить! Если я постоянно буду сравнивать себя с героическим отцом, толку не будет. Нужно свою судьбу устраивать.

Так я себя подбадривал, пока, под утро уже, не увидел огоньки в окошках окраинных домов какого-то села. Ну, надеюсь, ноги куда надо принесли. Очень скоро я понял, что деревня действительно большая. И пристань у них была такая ничего себе для деревни — пароходик летом, поди, по Илиму бегал. И маслом машинным с угольной гарью и прочими техническими запахами потягивает — не иначе, или ремонтно-техническая станция тут есть, или какие-нибудь склады длительного хранения устаревшей техники — их по Сибири много раскидано, стоят живые, но невостребованные машины, чуть устаревшие — на всякий случай. И на таких курсантом бегать приходилось. Тоже на всякий случай.

ЖИВЁМ!

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро раннее

Несмотря на непосредственную близость реки, за силуэтами домов кое-где виднелись колодезные журавли. Интересно, зачем такое? А с другой стороны, ежли людям хочется, кто ж им запретит?

Деревня смотрелась нарядно. Дома большие, целыми рядами высоких окон на улицу — это, чтоб вы понимали, форс такой деревенский. Показать, что небедно живут, топить могут себе позволить и на тепле не экономят. Заборы сплошь высокие, ворота мощные — запросто не ткнёшься, дорогу не спросишь. Зато разукрашены весело — огромными цветами, а кое-где какими-то сюжетами, напоминающими сказки. Занятно.

Я укрылся за крайним забором и перекинулся в человека. Нечего медведём по деревне шастать, стрелять ещё начнут.

Увидев на небольшой площадке посреди главной улицы колодец, а рядом с ним — переговаривающихся женщин, я направился к ним:

— Здравствуйте, уважаемые!

На меня уставились встревоженные глаза. Странная реакция какая-то. Ответили вразнобой с общим смыслом «Ну здоров, коли не шутишь».

— А подскажите мне, я правильно дошёл? Мне село Среднеилимское надо.

— А! Среднеилимская — это паровозная станция, — махнула рукой одна из женщин. — А село-то наше — Шестаково. А ты, паря, поди тоже на вербовочный пункт торописся?

— Тороплюсь, ага, — удивился я её догадливости. Никак, пока я неделю по лесам шарашился, Россия в войну вступила?..

— Нешто и ночью шёл? — с подковыркой спросила ещё одна.

— Да я, тёть, считай, вторые сутки почти без передыху иду, — сходу начал сочинять я, — на Верхней Рассохе ключ тёплый со дна выбился, а я не знал. Свежим снежком по тонкому льду припорошило — я в полынью и ухнул. Сам откатиться успел, а сидор с ружьём упустил, махом под лёд утянуло. Только планшетка вон и осталась. Домой возвращаться — четверо суток, вперёд — двое. Я и решил лучше сюда бежать.

Понятное дело, что никакой Верхней Рассохи в помине не было. Точнее, была их целая куча по всей губернии, сто раз речки с таким названием на карте попадались.

Тётки зацокали, покачивая головами.

— И правильно, что возвертаться не стал, — сказала первая хмурая женщина. — Состав-то в обед уж уходит, никуда б ты иначе не успел. Голодный, поди?

— Вчера у меня из еды был только снег, — честно сказал я.

Бабы начали усмехаться, а эта хмурая качнула головой:

— Пошли к нам. Всё одно вербовщик раньше восьми свою лавочку не откроет, поешь с моими, да вместе и пойдёте. Тебя как звать?

— Аркадием.

— А меня тётя Нюра.

— Давайте с водой помогу вам.

— Да тут два шага.

— А и два шага помогу! — Я подхватил вёдра, оставив тёте Нюре коромысло. — Куда?

— Да вот калитка открыта! — моя неожиданная спутница заторопилась вперёд.

Ворота у них были нарядные — с огромными розами на створках. У крыльца, пристёгнутый к прокинутому через двор тросу мощной цепью, лежал огромный лохматый пёс, при виде меня начавший приподниматься, угрожающе ворча.

— Фу, Пират! Свои! — прикрикнула на него тётя Нюра.

Пёс, похоже, готов был подискутировать, кто здесь свои, и проводил меня с вёдрами недружелюбным взглядом. А в доме царила суета сборов. За распахнутой дверью в дальнюю комнату виднелось движение — кажись, парни мешки укладывают. Из одной двери в другую проскочила шустрая девица, стрельнув на меня синим взглядом, в руках у неё были какие-то стопки — то ли рубашки, то ли полотенца. Горницу наполнял детский гвалт.