КОМСОМОЛ. Трилогия (СИ) - Войлошникова Ольга - Страница 9

— Здравствуйте! — поздоровался я сразу со всеми, поставив вёдра около печи.

— Ой, мама, это кто? — из-за печки выскочила девчонка лет восьми с торчащими в разные стороны косичками, а за ней — ещё трое ребятишек мал мала меньше, от которых у меня аж зарябило с глазах.

— Ану, цыть! — отмахнулась от них мать и пояснила больше мужу, поднявшемуся из-за стола: — Аркадий это, тоже на вербовочный идёт. С дороги, так поест с нами.

— Милости просим! Александр, — отец семейства протянул мне твёрдую, словно доска, ладонь.

— Аркадий.

Из-за плеча отца уже вырастали старшие сыновья, и тоже руки жать:

— Тимофей, — представился тот, в котором я угадал старшего — поширше в плечах, с такими же синими, как у пробегавшей девчонки глазами.

— Аркадий.

— Фёдор, — потянулся младший.

— Аркадий.

— Ну, давайте за стол, — пригласил отец и жестом фокусника достал откуда-то шкалик зелёного стекла: — По маленькой за отбытие.

— Куда ты им! — хлопнула его полотенцем супруга. — Завернёт их вербовщик за запах!

— Не завернёт, — уверенно возразил он, — срочность у их, а потому недобор. Да мы и не собираемся пьянствовать! Под хорошую закуску, по напёрсточку, даже и не запахнет. Тонька, неси мушек!

Синеглазая Тонька, старшая из сестёр, споро выставила на стол четыре крошечных рюмочки (натурально, с выгравированными мушками!).

— И матери уж, — велел отец.

Появилась пятая рюмочка.

— Садись с нами, Нюра. Когда уж сыновей увидим…

Нюра вдруг заплакала, порывисто отвернулась к печи, вздрагивая плечами. Отец встал, обнял её бережно, и тут только я заметил, что вместо одной ноги у него от колена деревяшка.

— Ну ладно, ладно, — сказал он тихо. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Такая судьба наша казачья.

Они сели за стол, но мать ничего не ела, а слёзы уж не переставая катились по её щекам. Отец разлил по рюмочкам жидкость, которая в бутылке казалась бурой, а в рюмки полилась густо-красной:

— Ну, парни, чтоб вражинам вашим ни дна ни покрышки, а вам — с победой домой вернуться!

Чокнулись. Настойка оказалась брусничная, деда Лёша такую тоже уважал.

На столе уж волшебным образом появились тарелки с пшённой кашей, густо сдобренной мясом, пироги, варёные вкрутую яйца, ломти хлеба, нарезанное пластиками розовеющее солёное сало. Тонька суетилась, подставляя ещё.

— Ну мам… — Тимофей смотрел на тихо плачущую мать, не в силах прикоснуться к еде. Мне, признаться, тоже кусок не лез в горло.

— Ничего, кушайте, — Нюра всплеснула руками, — кушайте без меня, я сейчас успокоюсь, — и вышла в соседнюю комнату.

Отец тем временем разлил по второй:

— Ничего, парни. Давайте ещё раз, за победу, — чокнулись.

Ешь, — подсказал Медведь, — развезёт с голодухи.

Я взялся за ложку. Каша была вкусная, но лицо плачущей тёти Нюры не шло у меня из головы.

— Что-то вы плохо кушаете, Аркадий, — заметила вдруг Тонька. — Никак, не нравится?

— Нет-нет, очень вкусно, — заверил я, соображая, что бы ответить, чтоб не сильно соврать и хлебосольных хозяев не обидеть. — Я, знаете… Опасаюсь я. Слыхал от стариков, что с голоду много наедаться нельзя, помереть можно, а я ж двое суток не евши.

— Ах ты ж, батюшки! — озаботилась девчонка. — А я вам с собой соберу, ага? Когда вас на довольствие поставят, никто толком не знает. Так покушаете в дороге.

— Да что ж вы, неудобно как-то…

— И чего неудобного! Я мальчишкам собрала уже. А вы огурцы солёные любите? Я вот в туесочек, он плотный…

В общем, развила девчонка деятельность такую бурную, что насобирала мне целый узелок, в небольшую клетчатую скатёрку завязала — дня на три станет. Хотел я предложить им денег, в планшетке были — да понял: нет. Обидятся добрые люди. Они от сердца, а я со своими андрейками полезу. Но адрес запомнил и зарубочку в памяти поставил. Жив буду — отдарюсь.

— Ну что, ребяты, на посошок? — Александр разлил по третьей.

Выпили. Посидели ещё минуту, переобнимались у крыльца (причём, все от мала до велика — и со мной тоже) — да и двинули. Семейство Александра осталось стоять в воротах своей усадьбы, потому что, как их отец сказал: «долгие проводы — лишние слёзы». Тётка Нюра смотрела сыновьям вслед, и глаза у неё были сухие и горькие.

05. ДЕЛО РЕШИЛОСЬ

ВОТ ЭТО НОВОСТИ…

Иркутская губерния, Братский уезд, село Шестаковка

2 января 1948 года, утро

Аркадий

Идти втроём по улице оказалось гораздо веселее, чем одному. К тому же, у каждого из нас светлел в руках узелок с провизией. Сидора парни не брали — сказано было, что на братском вербовочном пункте всем казённые выдадут, вместе с формой. Это меня удивило немного — если вербовка на простой контракт, а не мобилизация, то почему форму будут выдавать? Всегда в своём на контракты ездили, насколько я из рассказов родни знаю. Я держал морду кирпичом, не выказывая, что не совсем понимаю происходящее — подозрительно будет, начнутся расспросы, ненужное внимание…

Так вот, узелки с провизией выступали своего рода униформой и до некоторой степени опознавательным знаком. Пусть они и разные немного были — у Тимохи белый в зелёную полоску, у Федьки — в крупную красную клетку, у меня рыжеватый — всё одно, похожесть видать. По этим узелкам я распознал, что ещё несколько парней направляются туда же, куда и мы — на вербовочный пункт. Знакомцы окликали друг друга, меня представляли, жали руки, хлопали по плечам. Честно говоря, я под конец начал путаться в именах и лицах.

Парни, как положено, сразу принялись зубоскалить, подначивать друг друга да фронтовыми страшилками пугать. Вот тут из обрывочных оговорок и понял я, что воевать придётся не где-нибудь, а в самой аж Германской империи. А от дальнейшего и вовсе обалдел. Потому что воду в Европах взбаламутили аж три страны сразу: англы, франки и голландцы (эти-то куда со своим государством-недоростком?). И внезапно ломанули с такой силой, что Вильгельм Десятый почти панически запросил помощи у русского царственного брата, в связи с чем и был объявлен срочный набор добровольцев на Западный фронт.

Что-то там на этом фронте происходило странное. Вроде как, пятнами начала магия выключаться. Шестаковские судачили о том, что угадали, дескать, англские учёные в кои-то веки — поставили на технику. А то ж раньше наилучшим их изобретением был прибор для прохождения через стену — назывался «дверь» (тут все, как полагается, ржали), а теперича, говорят, все машины боевые у них какого-то совершенно нового вида, на одном дизеле да на бензине.

Я от обрывков этой информации аж ошалевал и судорожно соображал — где бы мне почётче сведения раздобыть? А то с такими данными в руках чувствую я себя уж больно неуверенно.

ВЕРБОВКА

К ограде конторы мы подвалили большим гуртом. Во дворе на лавках вдоль стены и забора сидело с три десятка парней. Интересно, а медкомиссия тоже здесь будет? Сколько сидеть будем? Дверь длинного, но приземистого здания при нашем появлении как раз только-только отпер массивным ключом рослый и худой дядя. За ним на крыльцо поднялась женщина в шубе до пола, по самые брови закутанная в пуховый платок. Оба вошли внутрь и двери снова за собой прикрыли — чтоб тепло не выстужать, понимать надо. Но лампочка над входом зелёненьким загорелась — это, видимо, в знак того, что открыто.

Я приготовился к долгой очереди, но Федя, пристроив свой узел на лавку, кивнул мне:

— Ты, Аркаша, не рассиживайся, узел оставь да регистрируйся иди. Мы-то уж все давно переписаны, вербовка пятый день идёт.

— Ага! Понял. А вы чего внутрь не идёте?

— А чего там в духоте сидеть? — ответил за него Тимоха. — Поедем, насидимся ещё в клетушках. Сёдня потеплело, тридцатки даже нет.

— Ну да, — только и нашёлся что сказать я и направился на запись.

После минус пятидесяти минус тридцать — вполне себе тепло. Свежий воздух. Кхм.